… Дальше – собственно жилье. Справа – печка, заваленная хламьем «времен Очакова и покоренья Крыма»: там бабушка коротает ночи. Когда очень холодно. Когда не очень, как сейчас, – то на кровати, что напротив печки. Кровать – это панцирная сетка на двух чурбанах. Ни матраса, ни подушки, ни одеяла: три кучки невообразимо грязного тряпья и есть постель. Рядом – убогое подобие стола и стула. Больше из «мебелей» нет ничего. Четыре крошечных окна без внутренних рам. Сохранившиеся стекла света не пропускают – не мыты лет 20. Электрического света тоже нет – зачем он Марии, «танцующей в темноте»? Посредине комнаты – средних размеров железная бочка с дырой в боку, почти «буржуйка» – только вот трубы не имеет. На полу – что на улице: грязь по щиколотку. Две собаки на цепях – тут же, в комнате; две кошки… За спиной – 86 лет жизни.

Она родилась при Ленине, во время гражданской войны; взрослела в период войны Отечественной, при Сталине; много работала – это уже при Хрущеве и Брежневе; в начале перестройки, при Горбачеве, полностью ослепла, и жизнь ее при Ельцине и Путине – просто существование травинки, не более…

У 86-летней бабушки Марии есть дом. Это с ног до головы сгнившее строение размером квадратов в 14 пока еще стоит в той части Тушны, которая – за счет удаленности от центра села – зовется Москвой.

В самой «Москве» живет яростный защитник будущего бабушки Валентина Пушистова, коммунист и депутат райсовета. Недалеко от нее – не менее яростный противник будущего Марии Лукъянцевой, демократ от «Единой России» и глава Тушнинской администрации Николай Мамкин. Сражение за существование бабушки ведется ими давно. Однако побеждает пока Мамкин, на стороне которого – весь государственный механизм «защиты» старых людей.

«Танцующая в темноте»

Безлюдье, бездорожье, грязь, бродячие собаки – это тушнинская «Москва». Чеховскими тремя сестрами, без надежды – три дома вдоль улицы: справа – уже без жильцов, слева – с двумя пенсионерами, мужем и женой, посредине – бабушкин. От дома с жильцами к бабушкиной избушке тянется проволока – дорога жизни Марии Феоктистовны. У ее калитки проволока заканчивается – начинается натуральная Голгофа: полутораметровые деревянные мостки под углом градусов в 60, затем – площадка размером в квадратный метр, полуоткрытая дверь в бывшие сени (теперь это – нагромождение сгнивших досок, тряпья, мусора, собачьих какашек) – самый опасный участок пути. Здесь надо смотреть в оба (чего как раз и лишена бабушка), чтобы не провалиться на два метра вниз – дыры в сгнившем полу накрыты ржавыми железными листами, которые тоже сплошь в дырах. Дальше – собственно жилье. Справа – печка, заваленная хламьем «времен Очакова и покоренья Крыма»: там бабушка коротает ночи. Когда очень холодно. Когда не очень, как сейчас, – то на кровати, что напротив печки. Кровать – это панцирная сетка на двух чурбанах. Ни матраса, ни подушки, ни одеяла: три кучки невообразимо грязного тряпья и есть постель. Рядом – убогое подобие стола и стула. Больше из «мебелей» нет ничего. Четыре крошечных окна без внутренних рам. Сохранившиеся стекла света не пропускают – не мыты лет 20. Электрического света тоже нет – зачем он Марии, «танцующей в темноте»? Посредине комнаты – средних размеров железная бочка с дырой в боку, почти «буржуйка» – только вот трубы не имеет. На полу – что на улице: грязь по щиколотку. Две собаки на цепях – тут же, в комнате; две кошки… За спиной – 86 лет жизни.

Бабушка Мария – вовсе не божий одуванчик: громкий голос, образная, с матерком, речь, ясное понимание действительности, упорное отстаивание своей линии бытия, жажда самостоятельности, способность к поступкам, ироничное отношение к власти, нежелание смириться с обстоятельствами – вот что такое эта слепая старушка. Она стоит у своей кровати в своем доме и пунктиром рассказывает

о себе: «В Сибири родилась. А родителей как и не было: маленьку меня то одному соседу бросали, то другому… Выросла! В войну из Сибири молодых крепких девок, как я, в Ленинград эшелонами отвозили. А там уж блокада была. Как зачем? Мертвецов собирали по квартирам и хоронили… На железной дороге всю жизню работала: шпалы, рельсы – все мое… Как же – муж был. Даже два. Первого-то я недостойна была – он булгахтер, знающий, а я – чо? Так и бросил меня. И правильно. Мальчишек, детей своих, похоронила маленькими – одному семь было, второму, вроде, девять… На ферме работала – бык вот сюда, в башку, в правую сторону рогами шарахнул: теперь заместо башки пластмасса… Слепнуть стала. А уж лет 20 ничего не вижу – первую группу дали. Кто приезжат? Никто не приезжат. Из общества слепых были лет девять назад, бросили у двери пакет макаронов да ушли… Мамкин-председатель придет, одно тарахтит – в индом, в индом. Да чем в инвалидный дом – заберу своих собак да кошек и в лес уйду. Лучше там погибнуть, чем в индоме. Неуж он не понимат, что я иху еду есть никогда не стану? Не ем я ни колбасы, ни сыра, ни повидла, ни печенья, ни яиц. Мне бы картошки да супа пустого. У меня и кошки с собаками так питаются, хоть и не кулугуры (старообрядцы. – Л.Д.), как я. Пусть в говнище сижу, а зато сама все делаю. Попробуй наощупь полы помыть – много намоешь? А я мою и после чужих помощников переделываю: не нравится, не по-моему это.

И без индома не пропаду: вон, соседка иногда в бане помоет, иногда постирает – мне много не надо. Много вообще не надо тому, кто жить хочет. Сама варю, сама печку топлю, сама собак кормлю. У меня что кошки, что собаки – такие же, как я, бесприютные. Ну, надоело тебе на улице, пришел – живи. И мне хорошо: не каждый в дом залезет. Кошек не так люблю, но что делать – по ночам не сплю, крысы по башке бегают, а кошки стали – крыс меньше… Мне чо надо-то в этой жизни? Чтобы Мамкин-председатель дыры заделал в полу: и крыс не будет, и в подпол не упаду, а с остальным сама справлюсь – я помощь чужую не люблю. Индом, индом… Я уж боюсь, когда голос Мамкина слышу.

Я раз голос услышу – потом всегда узнаю. Валентину Макаровну и по ногам чую – лет восемь ко мне ходит. То одежду принесет, то еду, то в комнате приберется. А главное – поговорит. Мало у меня с кем говорить – все больше плачу или лежу ночами без сна… А все равно – лучше в лес, чем в индом! Только председателю мои слова не передавай – боюсь я его!»

Привычно несуетно, как сходят с парадной лестницы дворцов, бабушка Мария спускается со своей Голгофы – проводить нас. Стоит, ухватившись обеими руками за проволочную дорогу жизни, смотрит незрячими глазами на мир, который взял от нее, что было возможно, и выбросил. Так сплевывают шелуху от семечка. А семечко – съедают.

Половой вопрос

Едем к Мамкину. Николаю Васильевичу. Человеку, назначенному главой районной администрации заботиться о людях, проживающих на территории Тушны и Екатериновки.

Кабинет главы Тушнинской администрации просторен и тепл. Николай Васильевич, большой плотный мужчина с иссиня-черными волосами и такими же глазами, при виде гостей из-за стола не встает. Руки не подает. Не здоровается.

Протягиваю ему запрос депутата ЗСО, заместителя председателя комитета по промышленной политике, строительству, транспорту, связи и ТЭК, лауреата Ленинской премии В.Алексейчика: «На депутатском приеме в Сенгилеевском районе Пушистова В.М., депутат Совета депутатов Сенгилеевского района по Тушнинскому округу, поведала мне о факте бездушного, другими словами не назовешь, отношения Тушнинской администрации к инвалиду I группы по зрению (слепой) престарелой женщине (ей 86 лет) Лукъянцевой Марии Феоктистовне, проживающей в вашем селе в собственном доме. В доме провалился пол. Срочно требуется ремонт. Принимая во внимание ее возраст и состояние здоровья, сделать это сама она не в состоянии.

Неужели, Николай Васильевич, в вашем, сравнительно большом селе, не найдется десятка досок и пары плотников, которые смогли бы перестелить полы в доме Марии Феоктистовны?

Уверен, если постараться, найдется и то, и другое.

О принятом решении прошу меня уведомить (г. Ульяновск, ул. Радищева, 1)». Как видите, чтобы это прочитать, требуется не больше 8-10 секунд.

Пауза (все это время взор Николая Васильевича уперт в листок с запросом депутата ЗСО) длится минуты три. Не выдержав, спрашиваю:

– Николай Васильевич, давно у бабуси-то были?

– В области?

– У ба-бу-си.

– Месяца два назад.

– Как вопрос будет решен? Вот сейчас я от нее.

– Этот вопрос давно надо было решать. Давным-давно можно было спокойно уехать в дом престарелых, и жила бы спокойно.

– То есть единственное решение – дом престарелых?

– Да. И жила бы спокойно.

– Скажите, пожалуйста, у вас в селе соцзащита есть?

– В каком смысле соцзащита? Есть комитет социальной защиты в районе.

– У вас есть какие-то его работники?

– Нет.

– А вы не в состоянии найти здесь женщину, которая ухаживала бы за бабушкой, получая копейку из сельской казны?

– У села бюджета нет.

– Знаете, мне показалось, что бабушка продолжает жить только за счет своего здоровья. Решение проблемы – смерть?

– Решение проблемы – отправить ее в дом престарелых. Но нужно ее великое желание…

– … которого нет. Значит – умирай?

– Каждый выбирает, что хочет.

– Она неоднократно повторяла, что хочет жить.

– У меня для помощи нет ни сил, ни средств. Что могу – делаю. В позапрошлом году даже сам лично дрова ей пилил «Дружбой», Валентина Макаровна учеников приводила – они кололи. Было дело такое.

– А как получилось, что у нее в сенях стена стояла деревянная, а теперь ее нет – на дрова пошла?

– Откуда я могу знать? Дрова сейчас у нее есть.

– Вы ведь у нее бывали.

– Бывал.

– Не боялись в дыру в сенях попасть? Упади, костей не соберешь.

– А если всемирное оледенение наступит? Бабушке там делать нечего. Пусть едет бабушка в дом престарелых: отправим, организуем, увезем. А там бабушке жить нельзя.

– То есть полы сделать невозможно?

– Ну, можно при определенных условиях.

– Каких?

– Энную сумму денег надо.

– Какую?

– Я сразу не готов отвечать… Хороших досок надо куба два-три, их надо распилить, обстрогать…

– И сколько это стоит в общей сложности?

– Ну, тысяч пять -шесть, наверное, встанет: за работу надо заплатить и так далее… Но это не решение вопроса.

– Вы правы: решение – это найти еще и человека, который будет за ней ухаживать.

– За ней ухаживает соседка, она ее не бросает.

– Кто оплачивает услуги соседке?

– Никто.

– А если бы ваша мать оказалась в таком положении? Осталась одна на свете, идти в инвалидный дом не хочет, а ей такой руководитель, как вы, ультиматум предъявляет: либо индом, либо – никакой помощи…

– У меня нет бюджета.

– Нет бюджета или нет сердца?

– Была бы она одна такая, а таких – много.

– Знаете, за 30 с лишним лет работы я видела многое, но такого – никогда.

– Я согласен с вами: там ей делать нечего, жить там невозможно. Пусть даже пол перестелить – все равно это не дело.

– Но бабушка – староверка сибирская, она по верованию не может жить в большом чужом коллективе.

– Сможет. Мы полно отправляем в индома людей – и ничего, и живут там прекрасно, и звонят.

– А среди них много было староверов?

– Ну вот еще я этим не занимался – еще вероисповеданием буду заниматься!

– Человеку 86 лет, жить, может, осталось два понедельника, а вы не хотите заниматься ею.

– Она же выбрала сама эту жизнь. Захотела так жить и живет – ей никто не мешает.

– Вам сколько лет?

– В общем, давайте кончим разговор: сколько лет да какие года…. Ей неоднократно предлагали: айда, Мария Феоктистовна, езжай, чего ты тут мучаешься – ослепла, ничего не видишь. Нет – уперлась: не поеду, и все. Ну живи. Нравится – живи. Сколько я другим бабушкам добра делал!

– Как же вышло, что на одной споткнулись?

– Ничего не споткнулся – она сама споткнулась: уперлась – и все. У нас полно бабушек, и никто такие сроки не живет.

– Подводим итог: «Ульяновская правда» должна, видимо, просить своих подписчиков скинуться по рублю, чтобы бабушке Марии положить 5-7 досок взамен сгнивших.

– Да даже если мы перестелим эти полы, это не решение вопроса, поймете вы или нет?

Пушистова: – Но ведь это единственная ее просьба на ближайшие годы.

– Это все из-за вас затеяно, Валентина Макаровна, это вы все лично заводите, вот и все! (Мамкин встает из-за стола и выходит из кабинета, оставив дверь открытой. Естественно, мы выходим следом).

Мамкин (юркая назад): – И вообще я с 1 ноября в отпуске!

Назначенец и избранник

Тушной 53-летний Мамкин руководит почти 15 лет. Да плюс до того был здесь же парторгом совхоза им. Гая. Чем уж так понравился бывший агроном районному начальству – неведомо: то ли статью, то ли исполнительностью, то ли еще чем, но факт остается фактом: руководит! Правда, назначенец: сначала на пост главы Тушнинской администрации был назначен главой Сенгилеевского района Н.А.Емельяновым, потом, как бы по наследству, – нынешним В.М.Логиновым…

Валентина Макаровна Пушистова 35 лет преподавала здесь в сельской школе химию и биологию, в 2002-м ее с почетом проводили на пенсию. Однако с 2000 года она на три села – Тушну, Екатериновку и Шиловку – еще и единственный депутат райсовета. Депутат, избранный всенародно. «Депутат на селе, – говорит Валентина Макаровна, – это человек, который обязался на весь выборный срок оправдывать доверие народа в большом и в малом. Именно обязался. Взял на себя такую ответственность».

Открытого противостояния между избранником народа и назначенцем из района нет. Есть другое: люди, побывавшие на приеме у Мамкина и не добившиеся ровным счетом ничего, бегут к Пушистовой – где сама, где через депутатские запросы, где через посещение районных и областных властей она все-таки пытается решить проблемы своих избирателей. Конечно, если решение не зависит впрямую только от главы местной администрации – тогда начинается то, о чем я уже рассказала в предыдущей главке.

Жаль, конечно, что Мамкин, много лет бывший не просто коммунистом, а коммунистическим вожаком, как теперь – председателем мест-ного политсовета «ЕР», – не захотел со мной говорить: очень бы хотелось обсудить с ним тот же круг вопросов, что с Пушистовой. Ну что ж – узнаем хотя бы депутатскую точку зрения на нашу действительность. Точку зрения депутата от сельских жителей.

«Больно за перевертышей»

– Я, видимо, по жизни человек такой общественный – постоянно куда-то назначалась, начиная с пионеров. И секретарем комсомольской организации школы была, и в райкоме комсомола немного работала, потом вышла замуж, назначили меня секретарем комсомольской организации совхоза «Родина» – за хорошую работу в 1968 году получила в честь 50-летия ВЛКСМ почетную награду… Меня назначали – почему-то выделяли из общей массы, – начиная со школьных лет, несмотря на то, что я – выходец из простой рабочей семьи. При совет-ской власти я смогла закончить два института, бог знает сколько политических и разных других курсов, побывала во всех республиках Союза, получила в награду путевку во Францию…

– Так, по-вашему, на любую должность все-таки лучше назначать?

– В далекие коммунистические времена люди назначались, и плохого от этого было мало. Назначали ведь тех людей, у кого были организаторские способности, ум, внимание к человеку. И сейчас надо назначать по этим качествам, а судить – по работе.

– Почему же пока этого не происходит?

– Потому что вышестоящие руководители не знают людей. Больше пока тех назначенцев, что устраивают начальство, а не народ.

– А возможно ли вообще новые демократические формы жизни наполнить старым авторитарным содержанием?

– Но ведь все равно фундаментом-то старым пользуются, только называют по-другому ! Буквально недавно я была на праздновании Сенгилеевской комсомольской организации… Пытались создавать разные молодежные движения – получается одна Матрена в разных сарафанах: костяк комсомола никуда не денешь. Устав, принципы работы – все то же… И так во многом.

– То есть просоветское сознание, воспитание за 20 лет не исчезли?

– Во-первых, из довоенного и послевоенного поколения это не выбить, а во-вторых, чем плохо было быть патриотом, помогать людям за совесть, а не за деньги, занимать должность, зная, что за плохую работу спросят по первое число? Ведь на что это похоже, когда сейчас ни назначенец, ни выборный человек ни за что не отвечает? Ни перед народом, ни перед властью. Ни даже перед своей совестью. Сейчас легче быть приспособленцем.

– Совесть и дикий капитализм – вещи, думаю, несовместные…

– Плюс стремление любой ценой сделать карьеру. На наши три села я одна как была коммунисткой, так и осталась – все остальные давно в «ЕР» вступили. Шататься по партиям, борясь за кресло, – это не мое. «Кресло» сельской учительницы я 35 лет не теряла и будучи членом КПСС. А Мамкину, чтобы занимать свое кресло дальше, пришлось выйти из КПСС, пройти через членство многих сгинувших проправительственных, пропрезидентских партий, чтобы теперь, наконец, руководить политсоветом «ЕР». Мне было, есть и, наверное, еще долго будет больно за этих перевертышей.

– Валентина Макаровна, а кто, по вашему мнению, – человек-демократ?

– Да я думаю, что я, коммунист, – больший демократ, чем единоросс Николай Васильевич. Я приемлю критику в свой адрес, сама критикую те или иные действия высокопоставленных чиновников; я не против выборности, если есть из кого выбирать; будучи депутатом, решаю бытовые, социальные, общественные проблемы людей. Прежде всего надо быть личностью, а не членом какой-либо демократической партии. Надо уважать друг друга, делиться и хорошим, и плохим, быть нацеленным на созидание, а не на разрушение, тогда и будет в России настоящая демократия.

– Что-то это ваше определение очень отдает социализмом… А где же рыночная экономика, где создание АО, СПК, приватизация всего и вся, рост ВВП, зарплат, пенсий?

– На моих глазах здесь, в трех селах – Тушне, Екатериновке и Шиловке – развалили такое хозяйство, совхоз им. Гая, которое гремело по области. Было 20 тысяч свиней, сейчас осталось 300 голов… Работать людям совершенно негде. Рынок? Базар? Демократия?

– Так что?

– Вседозволенность в безвременьи.

– Политическая жизнь на селе присутствует?

– Нет. О какой политжизни может идти речь, когда все руководство туда-сюда фуражки кидает при каждом новом губернаторе?

– Как выстраиваются ваши отношения депутата райсовета с областными структурами – есть какая-то опора?

– Да я всего два раза обращалась по поводу решения бытовых вопросов избирателей – ходила ко всем подряд: и у Иванова была, и у Большаковой, и у Алексейчика… Все вопросы решила.

С широко закрытыми

глазами

– Да выходит, Валентина Макаровна, не все, коль товарищ Мамкин отложил в сторону запрос депутата ЗСО, а нас с вами, депутатом райсовета, просто выставил из кабинета. Скажите, неужели у него действительно нет никаких знакомых, никаких молодых людей из того же «Единства», которые не за деньги – за бабкино «спасибо» – могли бы приколотить десять досок?

– Я ему тысячу раз говорила: я уже договорилась с людьми, купила гвоздей, ты только довези доски до бабушкиного дома – вопрос снимется. Два часа работы, а два года твержу, и все без толку. Много бытовых вопросов могло бы решаться без моей помощи, если бы Мамкин хоть чуточку шевелился, думал о людях.

Бабка Мария наша – ведь это вторая Агафья Лыкова: живет, карабкается, все сама, сама – просьбы-то у нее мизерные. Да только Мамкин наш – это совсем не Василий Песков… Лыковой, читала, дед какой-то помогал, пока она его не изгнала – характерец, видно, у староверов одинаковый. Марии Феоктистовне много лет Зинаида, соседка, помогает, сама гипертоник, свекровь недавно схоронила… А ведь тоже от характера бабушкиного устает. Она ведь сказала: так – значит так; этак – значит этак. Другую, помягче, может, и взял бы кто к себе, а Мария Феоктистовна хоть и слепая «птица», но вольная – на поводке не проживет. Это, поди, и держит на земле. И могла бы я – не стала бы уговаривать на индом: как же человека в глубокой старости ломать? Сразу умрет. Вообще у нас в трех селах таких бедных, беспомощных стариков очень много, но у них хоть какая-то родня есть… А у нашей бабушки появились племянники, украли у нее все старообрядческие иконы, и больше их никто не видал…

– Господи, ну хоть кому-то, кроме вас и соседки, есть дело до инвалида I группы Лукъянцевой?

– Я была на приеме в Сенгилее у председателя районного комитета соцзащиты Михаила Алексеевича Наместникова с просьбой приобрести бабушке хотя бы постель, одеяло… Мне ответили, что она получает пенсию больше двух тысяч рублей и поэтому не может рассчитывать ни на какую помощь, даже на подарок к Дню пожилого человека.

А что такое 2120 рублей для этой бабушки? Ей все буквально делают за деньги: воды принести, в магазин сходить, постирать, помыть, картошки привезти… Соцзащита – свое: не положено. На зиму я ей пальто свое принесла, а вот матрас то ли собаки разодрали, то ли ук- рал кто – у нее ж дверь не запирается… Вот так и живет. А власти на это закрывают глаза.

* * *

После стольких зим уже безразлично, что

или кто стоит в углу у окна за шторой,

и в мозгу раздается не неземное «до»,

но ее шуршание. Жизнь, которой,

как дареной вещи, не смотрят в пасть,

обнажает зубы при каждой встрече.

От всего человека вам остается часть

речи. Часть речи вообще. Часть речи.

(Иосиф Бродский)