Трудная, но принципиальная позиция

Зашел как-то Валерьянкин к Валидолову и обомлел — стоит сосед не как все нормальные мужики, а вверх ногами. Головой и руками в пол уперся, тощим задом — о стенку, так что грязные хозяйские носки с дырками для большого пальца оказались прямо перед валерьянковским носом.

— Ты чего дурью маешься? — спросил Валерьянкин, морщась и стараясь дышать пореже.

А Валидолов, напротив, дышал часто, лицо у него сделалось сморщенно-багровым, поэтому ответил не сразу. Всосал побольше воздуха и стал выплевывать его короткими выдохами вперемешку со словами:

— Я… теперь… в оп… в опопо… позиции… Хва… тит… пото…пото…как…ать… потокать… власти… Это… моя… прин… цип… цип… иальная поз…иц..ия…

Последний выдох его окончательно подкосил: руки в локтях подломились, и, прочертив пятками по стене полуокружность, Валидолов рухнул на пол, издав звук, будто кто-то встряхнул костяшками домино.

— Тренироваться надо, — самокритично заметил новоявленный оппозиционер. Кряхтя и охая, он поднялся на четвереньки, дополз до табуретки и с трудом на нее взгромоздился.

— Вроде трезвый, — с удивлением констатировал Валерьянкин, принюхавшись, благо пахло теперь не от носков. И хотя аромат был не намного приятнее, признаков перегара в нем не ощущалось. — А чего ж тогда выкаблучиваешься?

— Я не выкаблучиваюсь, я протестую, — ответил Валерьянкин.

— Против чего?

— Да какая разница?! Почему нас заставляют ходить одинаково. А я, может, не хочу одинаково. В конце концов у нас демократия! Как хочу, так и хожу. И никто мне не запретит!!!

— Так ведь неудобно же.

— Конечно, неудобно. Но ради торжества светлых идеалов еще и не на такие жертвы люди идут. К тому же это только сперва неудобно. Вот натренируюсь и буду вообще на руках передвигаться. Представляешь?! Все про меня заговорят, по телевизору станут показывать. А потом выберут депутатом!

— Не выберут, — сказал Валерьянкин. — Ты на митингах выступать не сможешь — там тебе язык оттопчут. Опять же на теледебатах: все сидят за столами, улыбаются, а вместо твоей морды — кривые ноги в рваных носках.

— Почему это в рваных? — обиделся Валидолов.

— Да потому что других у тебя сроду не было. Ну, разве что заштопанные.

Валидолов поскучнел:

— Про митинги и дебаты я как-то не подумал, — огорченно проговорил он. — Это что же? Конец политической карьере?

— Зато на башке стоять не надо, — подбодрил друга Валерьянкин.

— Да при чем тут башка?! — чуть не плача отмахнулся тот. — Башка в политике вообще ни при чем. Тут душа нужна! Широкая, нараспашку! Чтоб для народа! Чтоб… Эх, да что там!!! Зачем теперь жить?!

— Ну ладно ты… Это… не переживай… — попытался успокоить соседа Валерьянкин. — В церковь сходи, свечку поставь, может, полегчает.

— Церковь? — глаза Валидолова вспыхнули, как дальний свет встречной машины на ночной трассе. А голос приобрел пронзительность пожарной сирены.

— Безбожники! Что они натворили на нашей земле?! 33 храма было! Все снесли! До фундамента! Не-е-ет! Это им так не пройдет! Они не знают, с кем связались! Решено! Сегодня же создаю партию за восстановление храмов! Мы заставим власть восстановить все разрушенное! Это моя принципиальная позиция! Ты со мной, Валерьяныч?

— Не заставим, — вздохнул Валерьянкин.

— Это почему? — удивился Валидолов.

— Она уже и без нас восстанавливает. Вот, — и он протянул приятелю газету.

— Начато строительство Свято-Троицкого кафедраль¬ного собора, — прочитал тот и аж зашелся от ярости. — Да как они смеют?! Да кто им разрешил?! Не посоветовавшись с общественностью! (Валидолов ткнул себя костлявым кулаком в цыплячью грудь). Они что о себе думают?! Какие соборы? Религия — опиум для народа!!! Не-е-ет! Это им так не пройдет!!! Они не знают, с кем связались! Это моя принципиальная позиция!

Валидолов встал на четвереньки и высоко взбрыкнул задом:

— Держи меня за ноги, Валерьяныч, и айда на митинг!