Мы, подранки минувшей войны…

Природа наделяет каждого человека особым индивидуальным прозорцем – тем своеобразным волшебным окошком, через которое наша память отбирает, впитывает и откладывает на всю жизнь увиденное и услышанное, пережитое, выстраданное. Есть и у меня свой прозор, свое видение войны с фашистами. В 1941 мне исполнилось ровно семь лет…

На рассвете в воскресенье, 22 июня 1941 года я был поднят спозаранку с постели бабушкой. Мне предстояло сторожить кур и выследить, в каком тайнике откладывает яйца одна из строптивых несушек. В награду папа с мамой, работавшие в рыболовецкой артели «Волна», твердо пообещали в понедельник взять меня с собой на озеро.

В здании напротив нашего подворья располагался штаб погранзаставы, при котором и днем, и ночью дежурили часовые. Но я, сосредоточившись на слежке за курами, не обращал никакого внимания на пограничников, хотя в то утро они чаще обычного прибегали в штаб с какими-то донесениями. Мои старания не пропали даром. Радостный, с картузом, наполненным доверху куриными яйцами, я прибежал в горницу.

Однако никто из домашних моей радости не разделил: и бабушка, и папа с мамой, и две младшие сестренки были в слезах. «Пограничники оповестили, что сегодня утром Гитлер пошел на нас войной», – пояснил обстановку папа.

Порядка шестидесяти подвод отрядил колхоз «Волна» в понедельник утром для подвоза до райцентра мобилизованных в армию почти двухсот мужчин. Семьи остались без отцов и старших братьев. Через неделю оставил обжитые казармы и перебрался в лес на нелегальное положение личный состав погранзаставы. Вместе с ними в партизаны добровольно ушли не подлежавшие призыву в Красную Армию – по возрасту либо болезням, а также шестнадцати- семнадцатилетние старшеклассники. Так моя малая родина – деревня Самолва, что на восточном побережье Чудского озера в Гдовском районе Псковской области, вступила в полосу суровых испытаний войной.

Радиоприемников тогда в селе и в помине не было. Множившиеся слухи, доставляемые преимущественно беженцами из-под Ленинграда, не вселяли утешений: оккупационные порядки уже в Пскове, Луге и Гатчине. Но впервые немцы появились в Самолве лишь в пору жатвы хлеба. Оставив мотоциклы на околице, фашисты в маскхалатах вошли в деревню с автоматами, предварительно разбившись на группы по три человека. Обойдя улицы и убедившись, что в деревне кроме стариков, женщин и детей никого нет, захватчики сгрудились у сельмага, с шумом и гамом взломали замки на дверях и набили ранцы под завязку всем, что посчитали самым ценным и самым нужным товаром. В тот же день налетчики покинули деревню.

Уборку хлебов, картофеля и овощей сельчане провели сообща, работали все от мала до велика. При дележе урожая 1941 года применили простой принцип: сколько в семье едоков, включая даже грудных детей и хворых стариков, столько и равных долей на получение. Также артельно заготовили сено и фураж на зиму для колхозной конюшни.

В километрах 15-ти от Самолвы располагалась гряда малых деревушек с общим названием Ветеря. Осенью 1941 года на подступах к Ветерям партизанский отряд, сформированный в Самолве с участием пограничников, дал первый бой фашистам. Почти все мои юные земляки погибли в неравном бою. Тела убиенных, чтобы не навлечь гнев оккупантов, похоронили в вечерних сумерках.

Видимо, взбешенные непокорностью гражданского населения на оккупированной территории фашисты той же осенью 1941 года провели в Самолве в отместку кровавую карательную акцию. Жертвами извергов стали две ни в чем неповинные женщины: преклонных лет еврейка, мать техника-технолога Михельсона, ушедшего с пограничниками партизанить, и комсомолка-красавица Маруся Светлова, работавшая в родной деревне библиотекарем. Помню, как женские крики и мольбы о пощаде оборвала автоматная очередь. Никогда не забыть, как эсэсовцы, каркая что-то на своем языке и гогоча, торопливо внесли в дом канистры. Через несколько минут вспыхнул громаднейший факел, огненные языки которого, казалось, касались самого неба.

Оккупанты, наверное, полагали, что теперь-то население Самолвы смирится и не посмеет впредь пальцем пошевелить против «нового порядка». Просчитались!

В середине февраля 1942 года, ближе к ночи, деревенские посыльные, несшие по очереди сторожевую службу, обошли все дома и оповестили: созывается сельский сход, который пройдет с участием партизан. Мама и моя тетя Маня взяли в провожатые меня, попросив прихватить на всякий случай связку высушенной лучины.

Командир партизанского отряда был предельно краток, сообщив три новости. Первая: Ленинград, колыбель революции, – в огненном кольце, но не сдается, мужественно сражается с врагом. Вторая: в партизанском штабе зародилась идея – наперекор фашистам проникнуть в блокадный город, но не с пустыми руками, а с обозом продовольствия. Третья: доставить крестьянские гостинцы в осажденный Ленинград вызвалась группа смельчаков во главе с лихим партизаном Михаилом Харченко (ставшим позднее Героем Советского Союза). Остановка за малым – надо собрать продовольствие.

И сельский сход Самолвы решил: весь хлеб, запасы вяленой рыбы, сливочного и льняного масла, соленого творога переправить блокадникам. Сход также распорядился две трети дойного стада опять-таки вверить партизанам для последующего забоя на мясо для ленинградских блокадников.

Так поступала, не скупясь, не только Самолва, но и жители всей псковской округи, за исключением, конечно, тех населенных пунктов, в которых размещались непосредственно гарнизоны фашистских карателей и в которых по этой причине организовать сбор продовольствия просто не представлялось возможным…

Мне так и не посчастливилось при отцовском пригляде прикоснуться после Победы к обещанному родителями рыбацкому таинству – выборке «живого серебра» из неводов на акватории Чудского озера. В 29-летнем возрасте уехав из Самолвы, мой батя завершил свой жизненный путь вдали от родной деревни. Его прах покоится на кладбище в горняцком городе Кривой Рог, который сейчас уже на чужбине, в соседнем государстве. Но это уже совсем другая история…