Пруд запущен, или С чего не начнется Родина

В деревне Маматкозино, где прошло мое полуголодное и отнюдь не безоблачное детство, существовали два места, в которых отмякала и просыхала от слез мальчишеская душа. Это были пруд и церковь.

Пруд был стар. Говорили, что копали его еще при помещике.

Возможно. На земляной плотине росли толстенные ветлы, усеянные грачиными гнездами.

Карасей в пруду, по-моему, было больше, чем воды. На берегу всегда отыскивалось укромное место, где никто не мешал посидеть с удочкой.

Церковь была поновее. В деревне еще жили мужики, ее возводившие. Впрочем, возводили – это, пожалуй, слишком торжественно сказано для невысокого длинноватого строения с единственной главкой, обшитой жестью. При большевиках крест с главки сбили, церковь приспособили под клуб. По всему периметру окружали эту церковь-клуб веселые раскидистые березы. И уж так уютно, так тихо

было подними, что пацаны всегда собирались здесь поиграть в какие-то ныне забытые тихие игры – вроде «испорченного» телефона… Тогда не понимал – а сейчас осознаю, чем были притягательны эти два места: они как бы выбивались из деревенских сооружений, построенных и организованных исключительно в производственно-бытовых целях. Ну, конюшни, кузница, тока, навесы, амбары – все для дела. А пруд и церковь – они были не из этого прагматического ряда, они как бы уводили от повседневности, от приземленности, от назойливой повторяемости буден.

И разве только мальчишек? Передышкой в тяжкой работе, минутами отдыха, облегчения были купание в пруду, ловля карасей, неспешные перекуры под березами для степенных мужиков. А что говорить про молодежь? Потому и оберегали и пруд, и березы у бывшей церкви … И не только в моей деревне – во всех окрестных селах также уважительно относились и к запрудам, и к зелени, и к старым господским паркам – если они были. Одна деталь: почти не существовало дома без палисадничка – а в них не только ягода-малина, и черемуха, и рябина, и калина, и сирень… Украшение крестьянского подворья.

Короче: деревенский люд, донельзя запаренный работой, красоту почитал и толику времени для ее утверждения находил. Конечно, не везде и не всегда. Но к неряшливым деревням отношение было брезгливое, неуважительное. Как правило.

***

Об оазисах моего детства вспомнил я недавно, побывав в селе Большие Ключищи. Здесь есть одно местечко, самой природой предназначенное для красоты, отдохновения, тихой радости. Это – озерцо возле сельской администрации. Небольшое, уютное, оно могло бы стать украшением села.

Но – куда там! Озерцо стало не достопримечательностью – а местом свалки. Чего только не набросали туда «природолюбивые» ключищенцы! Автомобильные шины, железки, старые калоши, всякую дребедень. Не драгоценная чаша кристальной воды в обрамлении деревьев и цветов – а классическая миргородская лужа. И свиньи – тут же.

И вот стою я на бережку и грустно рассуждаю. Ключищи -село не у черта на куличках, не богом забытое. Дома приличные, улицы в основном асфальтированные, школа-десятилетка есть, клуб, сельская больница. И церковь – с трудом восстанавливаемая – стоит в центре села, как раз напротив сельской администрации, на другой стороне озерца. Повторюсь: загаженного. И никаких намеков на то, что это кого-то волнует.

Говорят: у власти сельской нет денег. Говорят: у местных организаций хозяйственных тоже в карманах не густо.

Ну, бог с ними – с властью, с местными предприятиями, с птицефабриками. У захламленного озерца думается вот о чем: в селе проживает более четырех тысяч человек. Из них, допустим, тысяча дееспособных. Совковая лопата берет килограммов шесть грунта, не менее. Махнули каждый по разу – шесть тонн грязи из прудка как не бывало. Еще по разу – снова шесть тонн…

Не машут. Никто. И смотрится грустно в захламленную воду сильно покореженный храм. (Возле которого, между прочим, стоят несколько шикарных автомашин врачующихся.)

От замшелого, въевшегося в каждую клетку равнодушия, видимо, нет избавления. И разве только в Ключищах?

Заезженные в лоскут деревенские улицы, мусор и мерзость на них же, свалки на каждом шагу, неухоженность – это уже не отступление от нормы, это-норма. Какие уж тут пруды, парки, аллеи! И ведь самое непостижимое: почему это не скребет души, почему не вызывает желания убрать, почистить, навести опрятность?

С какого только боку не подходили к этой проблеме! Когда-то апрельские «ленинские» субботники устраивали (как будто только раз в году надо избавляться от грязи). И всякие дурацкие соревнования затевали (на ином доме, погрязшем в неопрятности, до сих пор висит табличка «Дом образцового быта»). И деревянных журавликов у водоразборных колонок устанавливали, и ровненьким штакетником неказистость маскировали… Но проходит время – и неряшливость, убогость берут свое… Не выходит! Жить опрятно «не хочем»!

И в этой неистребимой, неизбывной патологии повинны отнюдь не только власти. Мы все поголовно и повсеместно «не желаем жить по-другому». Иначе мы не мостили бы улицы мусором, сажали бы черемуху и рябину у околиц, не загоняли бы стада в леса и речки. Не устраивали бы свалки возле кладбищ. Мы были бы способны понимать, что жизнь состоит не исключительно из пережевывания и переваривания пищи; что красота если и не спасет мир – то хотя бы поможет остаться каждому человеком; что посидеть с удочкой на берегу ласкового пруда куда лучше, чем тратить время на пьяную бестолковщину с собутыльниками…