За год в областном клиническом онкологическом диспансере проходят лечение 10,5—11 тысяч больных. Чаще всего пациенты попадают в наш диспансер (впрочем, как и по всей России) со 2-й, 3-й, бывает, и 4-й стадией рака…

Перебои с лекарствами, а честнее сказать, практическое отсутствие медицинских препаратов в клинике с начала года, поставило и больных, и врачей в тяжелейшую ситуацию. Об этом и многом другом мы беседуем с главным врачом областного онкодиспансера Сергеем Панченко.

— Сергей Викторович, чем объяснить, что среди ваших больных крайне невелик процент пациентов с начальной стадией заболевания? Врачи плохие, оборудование — что?

— Когда я работал заведующим урологическим отделением областной больницы, специально занялся этим же вопросом — как раз хотел получить информацию о том, что виноваты врачи, плохое оборудование… После анализа протоколов запущенности болезни (есть такие) оказалось, что львиная доля причин запущенности раковых заболеваний — это скрытое течение самой болезни. Человек не знает, что он болеет, и, как следствие, поздно обращается к врачу. В принципе, проблема онкологии накрепко переплетена с социальными проблемами — чем больше мы будем ориентировать больного на заботливое, рачительное к себе отношение, тем выше будет процент выявляемости рака в 1-й, 2-й стадии (в 3-й уже поздновато), тем реальнее мы сможем им помочь.

— Скажите, насколько сейчас оснащены врачи в вашем специализированном лечебном учреждении?

— Мы безоружны.

— Сколько лет не менялось медицинское оборудование?

— Отвечу так: оно начало заменяться только с декабря 2006-го — января 2007 года. На средства своего бюджета мы купили фиброгастроскоп и фибробронхоскоп — эти аппараты не менялись десятилетиями. Еще один фиброгастро-скоп нам подарил ульяновский «Ротари-клуб», за что мы ему очень благодарны. В этом году ротарианцы обещают подарить нам еще один аппарат. Два аппарата УЗИ мы получили с приходом Сергея Ивановича Морозова — до этого аппараты также служили десятилетия. У нас очень старое рентгенооборудование, практически выработавшее свой ресурс.

— Я так поняла, что будь врач хоть раззолотой, если ему нечем и не на чем работать…

— То шансы спасти больного уменьшаются, особенно в нашей ситуации, когда много запущенных случаев. Ведь тут не только диагностика важна — ведь есть еще и операции, и сложное лечение, и химиотерапия…

— Сергей Викторович, я слышала, что больной, идя на химиотерапию, должен покупать необходимые препараты сам. При страховой-то медицине!

— Не должен, а вынужден. Страховая медицина, к сожалению, не дает 100-процентного финансирования, как оно должно быть. Когда больной лежит в онкодиспансере, государство тратит на него около 800 рублей в день. В общей больничной сети такой показатель составляет 500 рублей. Самый затратный койко-день у нас в химиотерапевтическом отделении — около 2 000 рублей. Только на больных, которым необходима химиотерапия, больница тратит ежемесячно почти 200 тысяч.

— Это много или мало?

— Если бы у нас была возможность, мы бы тратили больше. В год нам требуется только на химиотерапевтические препараты 26 млн. рублей. В этом году смета, запланированная для нашего учреждения, на 22 млн. меньше.

— А с чем это связано?

— Видимо, с недостатками при планировании бюджета, с уменьшением доли финансирования ФОМСом лечебных учреждений вообще.

— Больница не лечит бесплатно?

— Лечит. Но тем, что у нас есть. Если нет — ищем другие пути решения проблемы: где можно, заменяем химиотерапию лучевой, лечим симптоматически.

— Насколько сейчас диспансер обеспечен лекарствами?

— Плохо. У нас не хватает препаратов на химиотерапию и антибиотиков. В начале года больным приходилось покупать препараты для внутривенных инфузий — сейчас с этой проблемой мы практически справились: нашли точки взаимодействия с чиновниками, депутатами. Наш диспансер держит под личным контролем Губернатор — я ему каждую пятницу пишу докладную записку о том, что происходит в лечебном учреждении. За два месяца нам удалось изыскать в общей сложности 6,5 млн. рублей на лекарственное обеспечение на следующие 6 месяцев.

— Это нормальная ситуация, когда администрация больницы должна предпринимать массу усилий для того, чтобы обеспечить мед-учреждение лекарствами?

— Есть области, где никаких усилий и не надо, но это те регионы, которые принято называть бездотационными. Порой завидуешь и тем условиям, в которых трудятся медики, — как в новом онкологическом центре Самары. Наша область по всем этим параметрам находится где-то в середине списка регионов: хотелось бы не предпринимать усилий, но пока не получается. Для меня дело чести и цель моей работы, чтобы диспансер жил у меня нормально, чтобы врачи думали над тем, как они тратят медикаменты…

— А что вы говорили больным в начале года, когда и тратить-то было нечего? Отчаяния не наблюдалось?

— Да мы, врачи, и сейчас еще в отчаянии — ситуация ведь только-только выправляется. Сейчас мы реально имеем дополнительные деньги в объеме 70 процентов от потребности на следующие полгода. Но в связи с 94-м федеральным законом мы не можем купить лекарства сразу, как пришли деньги: нужен конкурс… Проблема с антибиотиками и химиотерапией решится лишь по результатам тендера, который объявлен 28 марта, но реально препараты станут поступать в диспансер не ранее середины мая.

— А что делать больным до этого времени?

— К сожалению, придется самим покупать лекарства.

— Сергей Викторович, в центральной прессе прошла информация о том, что в Воронеже и Екатеринбурге из-за нехватки лекарств погибли онкологические больные. У нас в области были подобные случаи?

— Я вам точно могу сказать только одно: в прошлом году в I квартале у нас в диспансере умерли шесть пациентов, в этом году — десять. Я анализировал причины смерти, но среди больных нет ни одного, кто умер из-за того, что мы не могли назначить химиотерапию. Это совершенно честно. Сказать про всю область я, к сожалению, не могу — такой анализ не проводился.

— Какую долю в обеспечении онкодиспансера лекарствами занимают дорогостоящие препараты?

— Думаю, процентов 10 лекарственного бюджета тратится именно на эту группу лекарств — мы не очень широко их используем. Никакой администратор не станет выбрасывать весь бюджет на «дорогостой», потому что их ожидаемый эффект во многом не соответствует действительности. Прошу меня понять правильно: дорогостоящие лекарства не панацея в лечении онкологических больных. Почему я это подчеркиваю? На моей памяти ситуация, когда в нашем диспансере при покойном профессоре Олеге Павловиче Модникове, знаменитом радиологе, мы начали внедрять препарат для лечения метастазов кости — радиоактивный стронций. Тут же во множестве появились статьи — найдено лекарство от рака! Стронций тоже был дорогостоящий, но абсолютно не всем показан. И вот после статей нас засыпали звонками, письмами люди, которые свято уверовали в эту последнюю соломинку, начали за нее цепляться… Их приходилось долго разубеждать. Так что неизвестно, чего было от тех статей больше — вреда или пользы. Поэтому повторяю: дорогостоящие препараты не являются панацеей в лечении раковых заболеваний. Иногда эффект от них сравним с теми самыми «дедушкиными», которых никто не отменял. Поэтому ни одна больница в мире не тратит даже химиотерапевтический бюджет на «дорогостой». Другое дело, что какой-то минимальный уровень обеспеченности, конечно, должен быть выдержан.

— Чем вы объясняете, что онкология вообще не вошла в нацпроект «Здоровье»?

— Потому что сначала надо было все продумать, а потом уже внедрять. Раз уж сказали: мы теперь капиталисты, мы считаем каждую копейку — давайте составим вначале бизнес-план, сосчитаем, сколько у нас нуждающихся в ДЛО (дополнительном лекарственном обеспечении), сделаем персонифицированный учет, а потом уже запустим нацпроект.

— У меня есть такая цифра: в целом по стране, по данным Минздравсоцразвития РФ, в ДЛО нуждается 7,5 млн. человек. Сколько ваших больных нуждается в этом в области?

— Реально — человек 500 при наличии 5 тысяч льготников, не отказавшихся от пакета услуг. Пять тысяч больных предпочли «живые» деньги. К сожалению.

— Да что ж — к сожалению, если и 500 человек не смогли обеспечить лекарствами с начала года!

— Так ведь финансирование нашей области из федерального бюджета уменьшилось почти в два раза по сравнению с прошлым годом. В 2006-м наша онкология расходовала на ДЛО 13 млн. рублей, в этом — пока строго выдерживается сумма в 10 млн. Можете не поверить, но у наших соседей — в Казани, в Самаре — федеральное финансирование гораздо ниже. Казани на ДЛО перечислено из центра всего около 3 млн. рублей, при том, что у них 14 тысяч онкологических льготников.

— Сергей Викторович, 358 рублей на ДЛО онкологическому больному в месяц — это великая сумма?

— Очень маленькая.

— Зачем тогда эти смешные деньги?

— Если больной не отказался от льгот, вполне реально, что в аптеке ему выдадут на месяц по бесплатному рецепту лекарство, которое в действительности стоит 120 тысяч рублей.

— Когда вы рекомендуете больному какие-то лекарства, вы точно уверены, что у него есть деньги?

— С того времени, как в России начался капитализм, мы, врачи, стали оценивать платежеспособность пациента. Везде ведь считают деньги. В той же благополучной Америке консультация врача стоит пациенту 1 000 долларов. Можно стонать, можно ругать наше государство, которое самоустранилось от больных, но при этом назначать пациенту дорогостоящее лекарство, зная точно, что этот больной точно его не купит. А мы должны получить эффект от лечения, поэтому врач назначает лекарство, которое действует аналогично, но стоит меньше. Вопрос о назначении «дорогостоя» до 2005 года вообще не стоял, потому что этих лекарств и в помине не было.

— А что из того, что сейчас они есть, — люди-то неплатежеспособны!

— Сейчас хотя бы часть пациентов получает эти лекарства, благодаря системе ДЛО. Я согласен, что она не продумана, согласен, что и врачи, и пациенты воспринимают ее порой как бездонную кормушку, но система сама по себе очень и очень неплохая. Просто государство допустило ошибку, объявив, что оно готово обеспечить лекарствами всех нуждающихся. Беда ДЛО в непродуманности.

— Все те же дураки и дороги… Известный кардиохирург Лео Бокерия сказал, что сейчас за больного никто не отвечает — нет ни аппаратуры, ни лекарств, и получается, что самое заинтересованное лицо — сам пациент.

— Трудно спорить с корифеем, если он так считает. Я с врачей своего диспансера спрашиваю так, как если бы они отвечали за больного. И считаю себя тоже ответственным и за ситуацию, и за тех людей, которые лежат у нас.

Людмила Дуванова, лауреат премии «Золотое перо»

Р.S. Когда номер готовился к печати, стало известно, что Губернатор выделил онкологии на II квартал текущего года дополнительные 10 млн. рублей, которые диспансер использует на ДЛО.