Я не хочу комментировать его рассказ — это обязано сделать государство. Я просто проведу вас по лабиринтам памяти и сегодняшней жизни 31-летнего Сергея Тараева. Он — один из миллиона ребят, прошедших Чечню. Сергей вернулся живым. Но жизнь ветерана от этого ничуть не стала легче, проще, понятнее, денежнее… Потерянному поколению, в сущности, терять уже нечего. Надо учиться приобретать. «Эх, дожить бы до 50-ти», — мечтательно говорит Сергей…

«Для чего нас туда поперли?»

— Я девять классов окончил, пошел работать на моторный завод. При этом на водителя выучился. В 93-м 20 декабря мне 18 лет исполнилось, а 19 января 94-го я уже в эшелоне трясся — в Москву, в учебку. Гоняли нас там, как собак, — по 10-12 километров бегали: спецназ все-таки. У меня мозги кипят: в Чечню на вертушках полетим, сразу в окопы, стрелять… Привезли. В окопах действительно люди сидят: водку пьют, анашу курят… Нас, две разведроты, гоняли ночами по чеченским селениям то Дудаева искать, то Басаева. Дураков 18-летних. Уже тогда каждый из нас, даже полный дебил, понимал: что-то не то творится. Ну, это было, как чеченцам ночами в Москве Ельцина искать… Я вообще не знаю, для чего была нужна эта война. Кому нужна? Чего Ельцин туда пацанов попер? Они власть и бабло делили, а мы дохли.

Числа 16 мая 95-го года отъехали мы на «бэтэре» километров пять от 18-го блокпоста (это под Гудермесом) — я сидел на броне, пушку обняв, еще трое пацанов — рядом. Взрыв, честно скажу, не помню: так, словно он был где-то далеко…

Очнулся через три дня в Ростове-на-Дону, в госпитале. Щиколотки, пятки обеих ног — разворочены. Врач Сергей Геннадьевич сказал: если хочешь жить, значит, готовься — будем отпиливать ноги. Это на «гражданке» кажется, что там только и думают, как с человеком поступить без наибольших для него потерь. Можно, наверное, было и ступни собрать косточка к косточке, и аппараты Илизарова поставить, но кому эта возня нужна? Я же там, в госпитале, не один такой был. Вот Сергей Геннадьевич разрезал мне ножницами левую пятку (эта нога получше сохранилась), поковырялся там в костях, поглядел — нет, говорит, и здесь все черное: гангрена уже. В общем, 23 мая я очнулся — обеих ног ниже колен нет. У койки мать сидит, плачет: как ты без ног жить-то будешь? Я говорю: это вместо головы протез не сделаешь, а с ногами или с протезами вместо них я своего добьюсь. И добился — у меня Маришка есть, вот хибару свою купили, собака есть, кошка, куры, работа — чего ж еще больше надо?

«Беленькие и черненькие»

— Думаю, я человек жестокий. От деда, что ли? Он голубятню держал, и я однажды заигрался, забыл им глину поставить. Дед приходит — глины нет. Он без слов берет полено — и меня по загорбку. Говорил мало, но учеба запоминалась без слов.

Я, когда год в коляске прокантовался, много чего понял. В частности, откуда наркоманов столько. А просто папы и мамы богатенькие: отмазали от службы, тем более от Чечни. У меня в глазах белело, когда их усмешечки ловил при взгляде на инвалидную коляску. Мои же одногодки! Исколотые, пьяные, наглые…

Через год я на протезы встал. Культи же должны были зарасти, усохнуть — только потом мерки снимают, протезы делают. Первые две недели, пока учился ходить заново, боль была маловыносимой. А через две недели к маме в гости пришел на ногах — она чуть в обморок не упала: на коляске-то когда сидел, вроде маленький, незаметный — инвалид, одно слово, а во мне за 180 роста: она уж забывать стала. Знаете, можно было ведь и в коляске остаться — и отношение к тебе более жалостливое, и выпить поднесут: смириться и дожидаться, когда подохнешь. А я на протезах себя человеком чувствую. И огород копаю, и пешком по восемь километров хожу, и сады чужие охраняю, и дом вот налаживаю, и Маришке моей 19 лет скоро… Ну вернусь, почему я наркоманов ненавижу. Потому что если это и болезнь, то от избытка денег и от безнаказанности. Могу доказать. В 99-м на Южном рынке ко мне докопались трое моих одногодков. Естественно, не служивших. С ногами, с руками, с презрением ко мне — я тогда не очень уверенно на протезах ходил. Ну, слово за слово… Бак мусорный там стоял, железный — из троих двое в реанимации оказались. Милиция, суд — все поверили, что это я, инвалид чеченский, к воспитанным мальчикам (!) приставал. И «мальчики» снова оказались на коне, а я на 3 года и 3 месяца — в колонии.

Врать не буду: в неволе хуже, чем на войне. Там были все друг за друга, никакой дедовщины, никаких мордобитий, а на зоне — каждый за себя. Там друзей нет. Выживешь — молодец. Не выживешь — за проигрыш в карты «опустят». Я там больше со стариками общался. В натуре с пожилыми мужиками. Один, инвалид тоже, только у него нет ноги по самую пятую точку, выходил из сберкассы (пенсию получил) — на него очередной наркоша-бездельник напал. Мужик не растерялся — долбанул его костылем так, что тот у сберкассы и помер. Десять лет за убийство. А то, что старик подох бы с голода за этот месяц без пенсии, в расчет не берется.

О любви

— У меня двое сыновей растут: одному — 10, второму — 6 лет. С женой разошлись. Может, я любил ее, но семейные отношения почему-то надо было выстраивать не столько с ней, сколько то с ее родными, то с моими. Ее отец любил прийти к нам (квартиру, разумеется, я ей оставил), грохнуть по столу кулаком: я в своей семье хозяин и здесь я — хозяин. Как на это отвечать? Правильно, как дед меня учил. У жены — такие же отношения с моей матерью… В общем, дошло до того, что ударить женщину, жену — мне стало раз плюнуть. Какая любовь, какое понимание, какое прощение?

Я вот тыщу раз думал: что это такое — любовь? Это ведь не цветы, не поцелуи, не дети даже. А Маринку встретил — понял: если ты не то что ударить боишься женщину, а даже подумать об этом — и то грех, наверное, это и есть любовь. Я ее год назад увидел (она дружила с моим приятелем) и — все. Взял за руку и увел. Мать продала бабушкин дом в Винновке, купили нам здесь. Конечно, пока халупа, но Маринка из Ульяновска от родителей в халупу переехала, помогает мне во всем. Я съездил в Большие Ключищи, несколько кур на прицефабрике купил — Маринка сегодня первый раз в жизни яйца из-под несушек собирает… Главное, ее родители поняли, почему мы ни с ними, ни с моими жить не хотим. Пусть, пусть тяжело сейчас нам, но Москва тоже не сразу строилась — все у нас будет! Я сегодня огород копал, Маришка капусту сажала, менеджер будущий мой — она же в университете заочно учится. Обвенчаться хотели — нет, покажите штампы. И вот тихо смеюсь: интересно, знает ли Бог, что печать в паспорте главнее его благословения?

О друзьях

— Когда жизнь знаешь сильно по практике, о друзьях разговор пустой. Все мои друзья по школе уже не те — очень, очень многие просто спились и просто умерли. Тот, кто не успел умереть, спивается до сих пор. И ничего и никто им уже не поможет. Вы думаете, мне, когда я остался в 19 лет без ног, трудно было бы спиться? Да не вопрос! Денег на пропой нашел бы по-любому. Фигня в том, что я хочу жить. Как и мой друг Олег, действительно, друг — с Чечни. Художник. В Чечне руку оторвало. Теперь не рисует — как кисть берет в руку оставшуюся, она дрожит. Будто помнит, что была вторая рука. Пошел работать сварщиком, как отец. Что удивительно, при сварке, как он говорит, рука нормальная, твердая… Загадка! И еще один друг есть, одноклассник — у него ноги нет после Чечни. Тоже борется за жизнь, как я. Вот и все, пожалуй. С зоны друзей не бывает. Дружбанство оборачивается, как правило, новой ходкой. Я и из города в село уехал, чтобы такого не повторилось. Полжизни прожил — поумнел, видимо. А может, Маринку боюсь потерять. Да не может, а точно — боюсь.

«Кому она была нужна?»

— Война — это такая хрень, которая человека не отпускает. Мать год боялась ко мне в комнату заглядывать: услышу шаги — мечу в дверь чем угодно. По ночам орал, строил кого-то, бежал куда-то…

Меня что и сейчас добивает? Одинаковое отношение властей к ветеранам любой войны. Мама мне рассказывала, как были безразличны государству инвалиды Великой Отечественной всего через 10-20 лет после войны. Сейчас, когда их осталось два с половиной человека, из которых полтора ехали в обозе, им подняли пенсию. Наверное, чтоб не было мороки с похоронами — чтобы сами накопили.

У меня брат выполнял «интернациональный долг» в Афганистане. Выполнил — там сейчас такой же бардак, как был и сто лет назад. А брат вернулся в Ульяновск, где его «благополучно» зарезали на городской улице. Государство собой не обременил — правда, двое ребятишек осталось… За что я воевал, я не знаю. За звание сержанта? Судя по школьным учебникам, когда в одной стране люди убивают друг друга — это граждан-ская война. При чем тут наведение конституционного порядка? При царях с ними столько не возились, не убивали с обеих сторон столько — как-то умно разбирались. Вот скажите, умно — стрелять на поражение при шевелении любого чеченца? Я не считал, сколько их убил, но я чист перед Богом — не убил ни одного чеченского ребенка. Невозможно выстрелить в тело ростом в два «калаша». Ну и его глаза, конечно… Маришка, дай мне что-нибудь от давления!

Солдат и чиновники

— За то, что меня изуродовали, я получаю деньги: 2 200 — пенсия по инвалидности, 1 550 — «чеченские». Для того чтобы не опуститься на дно, работаю. Водил без ног и легковушку, и грузовики, сейчас за 2 000 охраняю чужие сады. Заметьте, не жалуюсь. Просто думаю: если наше государство такое бедное, зачем оно постоянно с кем-то воюет? Ведь понятно же, что нет 100-процентного возвращения с войн здоровеньких солдат. Может, думать стоит лучше? А чиновники — люди вообще удивительные. Если брату после Афгана все время говорили: что ты от нас хочешь, мы тебя туда не посылали, — мне так не говорят. Мне говорят в ветеранском комитете «человечнее»: мы тебе не можем написать, что ты — ветеран, участник войны. Иди в райвоенкомат, там тебе напишут. А как я пойду, инвалид II группы? У меня ног нету! Я должен еще и бегать? Я каждый год вынужден переоформлять пенсию — видимо, ждут, когда у меня, как у ящерицы хвост, ноги вырастут! Каждый год ждут! Вот так и спиваются, и вешаются — государство само в тупик нас загоняет. Вот в чем вопрос.

О вере

— Я верю в Бога по-своему. На войне меня врач спас, а не Бог. А вот в церковь прихожу, мне кажется, легче становится. Почему — не знаю. Прошу у Бога только одного — здоровья. Остальное сам все сделаю: голова, руки-ноги есть. Моя главная опора — святой Пантелеймон. Мне на зоне крест сделали — большой, как у попа, посадили на цепь толщиной в палец. Ну и что? Пошел купаться, утопил его. Значит, не надо носить, не суждено. С тех пор хожу без креста на шее, но с Богом в душе. маринка:

«Мы танцевали…»

— У моей подруги муж тоже был в Чечне. И вот сейчас у него почки заболели, его обследовали. Оказалось, обе почки с врожденным пороком. Скажите, как его могли взять на войну? Сережа зря говорит, что он жестокий. Он добрый, но его надо понять. И потом — нельзя же быть добрым ко всем. А Сережа для меня — герой. В Новый год мы с ним возле «Современника» танцевали. И никто-никто не подумал, что у него нет ног. Скажите, разве злые люди держат кур, собак, кошек?

Людмила Дуванова. Фото автора