На пороге квартиры меня встретила русоволосая дама в черных облегающих брюках, черной же стильной блузке в желтый и красный цветочек. Я уже хотела спросить, дома ли Александра Павловна, как дама, явно довольная моим смятением, кокетливо представилась:

— Александра Павловна Комаровская.

— ??!

— Да, да, именно мне — 82, и 54 из них я действительно проработала в УВД

«КАК МОЯ МАЛЕНЬКАЯ?»

Рассматривая семейные фотографии, лежащие на журнальном столике, я внимательно слушала Александру Павловну:

— Это вот мой отец — у него были светлые вьющиеся волосы и густые темные усы. Когда они с моей мамой гуляли по Венцу, барышни, сидящие на скамейках, шептали вслед: «Пашка-душка, Пашка-душка». Как ни странно, маме это даже нравилось — как же, супруга признанного в Симбирске красавца мужчины!

Моя бабушка по маминой линии была из крепостных, а ее муж занимался извозом и замерз где-то на дороге. Осталось у бабушки 16 детей, из которых выжили трое, в том числе моя мама, самая младшая. Среднюю мамину сестру я звала «второй мамой», потому что фактически жила в ее семье, училась на их деньги… Это была прекрасная пара: он — провизор, она — врач, которая в свое время была хирургической сестрой, помощницей профессора Александрова, в чью честь названа областная больница.

Отец, по всей вероятности, происходил из семьи священников — об этом у нас никогда не говорили вслух, но я помню, что в семейном альбоме вплоть до начала Отечественной войны была фотография какого-то священника, возможно, папиного отца. Во всяком случае, сам папа не однажды говорил: если бы не встреча с мамой и не революция, он стал бы монахом. Его мама, моя бабушка Екатерина

Филаретовна, была против брака отца, но он, увидев маму в церкви, отказался поступать в духовную семинарию, пошел в бухгалтеры, и они все-таки поженились.

Нас было три сестры. Я, самая младшая, родилась в декабре 24-го, маме было уже 39 лет. Сестры относились к папе довольно холодно, а у нас с ним была взаимная любовь, он всегда звал меня «моя маленькая»… Всю войну мы жили у маминой средней сестры, отец приезжал из-за Волги, где работал на «Володарке», раз в неделю. Я очень хорошо училась в школе: прозвище было — математик-звездочка, ездила в Куйбышев на олимпиады, занимала первые места. Папа пришел на выпускной вечер — это был 42-й год, спрашивает у директора школы: «Ну, как моя маленькая?». А она говорит: «Вот, смотрите аттестат вашей маленькой: с отличием!». Тогда ведь медалей не было… Но во всяком случае в Воронежский медицинский институт, который в то время был эвакуирован в Ульяновск, меня приняли без экзаменов. А 30 июня 43-го, в год образования Ульяновской области и местного управления НКВД, я уже поступила на работу в пожарную охрану…

«ВСЮ ЖИЗНЬ МНЕ ВОЙНА ИСПОРТИЛА!»

Папа умирал, есть дома было нечего. Мама, как служащая (она работала билетершей в кинотеатре «Художественный»), получала по карточкам 400 г хлеба, старшая сестра-инвалид — 600, средняя, которая работала в военизированной пожарной охране, — 800, мне как иждивенцу давали 400 г. Хлеб делился сразу — мне мама отрезала горбушку, что очень не нравилось средней сестре: я, мол, вкалываю, а она, отличница, видите ли, высшее образование получает! Ну и как-то вечером сестра сказала, что в первой пожарке (она была там же, в Пожарном переулке) освободилось место связистки. Я утром пришла туда, сказала, что мне нужна работа, потому что нечего есть, — меня с руками оторвали. Посадили связисткой-телефонисткой, присвоили звание, научили из пистолета стрелять, форму дали. Там тогда старики все были, кроме двоих — молодежь-то вся на фронте. И на пожарной машине выезжала, и вместе с офицером ходила искать дезертиров по подгорью — у него, правда, оружие было, а я с голыми руками… Прослышали в пожарке, что я пою хорошо, постоянно просили ночью: Шурочка, спой нам любимую, «Ах, ты ноченька», а потом про ямщика… Работать надо было сутки через двое, поэтому я успевала и учиться в мединституте, где пошли навстречу и разрешили пропускать некоторые занятия, потому что знали — все голодали. Так я училась и работала примерно еще год. А потом сменился график: 12 часов работать, сутки отдыхать. Какой из меня ученик после ночной смены? Прибегу к девчонкам — дайте переписать вчерашние лекции: книг-то не было, писала на старых афишах, которые мама приносила из кинотеатра… Мне, конечно, помогали и тетя-врач, и дядя-провизор — они ведь в Петрограде до революции учились,но все равно было очень трудно. А тут Воронеж освободили, и институт отправился домой. Всю жизнь мне война испортила! Если бы не она, можно было в Куйбышеве доучиться… Да и не только это — может, и личная судьба сложилась бы по-иному. Я ведь практически не помню молодость. Ни поесть, ни надеть… Бывало, мне на дежурство, а я, как ненормальная, бегаю возле дома, жду, когда средняя сестра с дежурства будет идти — на ходу надеваю ее тапочки и бегу на работу. Очень плохо я была одета. Танцы начинаются

— три военных училища в городе: танцуй, не хочу. Я и танцевала — пока света не было, а включат: извините, я не танцую. У меня юбка была единственная, заношенная до того, что из черной превратилась в серую, а я ее еще и прожгла, греясь дома возле печки. Мама заплату поставила, но черного цвета. А я же молодая! Мне же стыдно!

Были два хороших парня, готовых взять меня замуж. Но и тут война вмешалась. Один, старший лейтенант танкового училища, погиб, не доехав до фронта — об этом мне сообщила его мама, потому что он писал ей, что после Победы поедет в Ульяновск: «У меня там есть Шурочка»… Второй парень тоже с ним учился, но ушел на фронт позже: он меня поцеловал при своей матери

— как к иконе приложился. Через год написал мне из Средней Азии, что был ранен, не мог писать — это-то левой рукой исполнил. А поздно уже было — я замуж вышла, потому что думала — погиб. Мужа нашла там же — в первой городской пожарной охране, да не сложилась у нас жизнь. Говорить об этом не хочу — очень личное. В общем, ни мужа, ни детей…

«ТАК НИКАКОГО ЗВАНИЯ И НЕ ЗАРАБОТАЛА»

Когда меня перевели в центральный аппарат УНКВД, мы работали сначала по14, потом

— по 12 часов: с 10 утра до 5 вечера, с 5 до 8 перерыв, потом — с 8 вечера до часу ночи опять работа. Дел хватало: было 40 районов, ежедневно надо было заготовить под подписью начальника финансового отдела УНКВД до 60 писем. Я у него, подполковника Петра Федоровича Мельникова, была секретарем. Но это — не секретарша, что сейчас: у меня было работы выше головы. Я боялась Мельникова — от его стола отходила, у меня коленки дрожали. Помню, работала сверхурочно, мне шла доплата 25 процентов — пришла к подполковнику 30 апреля, говорю: разрешите мне досрочно получить деньги, все равно месяц-то кончился. Он как взовьется: это еще почему? Я говорю: завтра праздник, а у меня костюмчик заказан… Петр Федорович — в том смысле, что досрочно — это непорядок. Я отвечаю, что знаю, но уж больно хочется нарядиться в праздник. Он думал, думал: скажите, что я разрешил. Это, наверное, уже год 46-й был…

Мельников очень мне помог своей требовательностью: я знала — если поручено дело, его надо исполнить так, чтобы не было никаких претензий. За всю жизнь не было случая, чтобы написанное мною письмо не подписал начальник управления. Слог у меня был хороший, народа не боялась, у меня был порядок. В трудовой нет ни одного выговора, ни одного взыскания, одни благодарности — я любила свою работу. За 54 года всего 14 записей — со ступеньки на ступеньку повышения. В одном мне не повезло — стоило занять должность, как она каким-то необъяснимым образом практически тут же становилась не аттестованной, а вольнонаемной. Так никакого звания и не заработала. А вместе с этим — и большой пенсии. Но продолжу. Когда Петр Федорович Мельников уходил на пенсию, он выдвинул меня на должность старшего инспектора пенсионного отделения финансового отдела. В этом качестве под руководством Николая Алексеевича Ксенофон-това я проработала 33 года. Быть инспектором — это не так легко, как может показаться: я отвечала за правильность оформления документов и дальнейшего получения пенсий полутора тысячами наших работников по всей области. Здесь очень важно не ошибиться — я досконально проверяла и пенсионные, и личные дела: для этого, смею вас заверить, надо очень много знать — законы же меняются чуть не каждый год. Когда я все проверю, мы с кадровиком

Пашка-«душка» и мамочка

шли к начальнику финансового отдела — не дай бог, если он находил хоть одну помарку! Из Москвы с проверками приезжали почти каждый год, но с пенсионными делами в нашем управлении всегда все было в порядке. Это сейчас компьютеры. А я пользовалась счетами и пишущей машинкой. Но работой я никогда не тяготилась — все успевала, и по партийной линии тоже: несколько лет была секретарем парторганизации нашего отдела и лет шесть — членом парткома УВД.

В 91-м меня повысили до главного специалиста пенсионного отделения. В сущности, работа была та же, только объем больше. Отпуска как такового у меня не было никогда: отпускали с тем условием, что я буду приходить каждый понедельник и выполнять срочную работу. Конечно же, приходила. А еще приходила всю жизнь по субботам и воскресеньям, потому что у меня было правилом посылать нашим участникам войны поздравления с праздниками, юбилеями, днями рождения — доходило до тысячи открыток враз. Сама стучала текст на пишущей машинке.

Когда в отделении появилась должность начальника, ее предлагали мне, но я отказалась — дело ли садиться в начальственное кресло, когда тебе седьмой десяток! А с работы ушла на пенсию на восьмом десятке. 1 января 1997 года, правда, к тому времени уже года два имела II группу инвалидности по сердцу. Может, сердчишко сдало потому, что я за себя постоять никогда не умела, а за нашего пенсионера могла глаза выдрать.

Сейчас у молодежи отношение к нам, старшему поколению, иное. Недавно ездила на трамвае на лекцию в Мемориал. Приоделась, часы именные надела — ими меня УВД наградило. А из трамвая вышла уже без часов — какой-то молодой прямо с руки снял. Не часов жалко, хотя они и хорошо ходили, а именной надписи на них…

Так-то днями есть чем заняться — я всю жизнь люблю книги, читала и читаю очень много. В «свою» пожарку не так давно отправила 180 книг — пусть люди приучаются думать, а то все телевизор да телевизор. Племянницам помогаю — они тоже у меня бывают с «визитами». Ходить вот стало трудновато — артрит укоротил одну ногу на целых пять сантиметров, но все это пустяки, когда так хочется жить и по силе возможности приносить пользу!

P. S . Когда в УВД Ульяновской области узнали, что у Александры Павловны украли именные часы, они отреагировали незамедлительно: «Мы обязательно к 9 Мая подарим ей часы — самые лучшие и самые красивые! Она — легенда управления, замечательная женщина, ее с теплотой вспоминают все наши сотрудники, а бывшие сослуживцы непременно шлют ей искреннюю благодарность и поздравление с наступающим праздником — Великой Победой».