Удивительное дело — ульяновский вице-губернатор Александр Михайлович Большаков давно пишет стихи, что совсем не вяжется с образом чиновника высокого ранга, курирующего у нас в области социальную сферу, собственно, очень далекую от поэзии. В представлении многих ульяновцев, а также большинства его коллег Александр Михайлович – человек сухой, требовательный, не склонный к сантиментам, – этакий механический элемент бюрократической машины. Но, оказывается, это не так. Впрочем, в природе много парадоксов и противоречий…

Недавно издательство «Ульяновский дом печати» выпустило сборник стихов А.Большакова под названием «Пришел к поэзии я свататься…». Прекрасно оформленная книга, с иллюстрациями известных художников Никаса Сафронова и Сергея Герасимова, для многих ульяновских библиофилов наверняка станет достойным пополнением домашних библиотек.

Разочарования бывают двух видов. Первый – это когда свершившееся бывает намного хуже и горше ожидаемого. Это мы все знаем. Это каждый день. К этому привыкли. Уже и не разочаровываемся, и не огорчаемся. Выражение «И ты, Брут…» трансформировалось в «Ты тоже — Брут, вопрос времени…». Наверное, это то, что называется «в порядке вещей». Все быстрее, быстрее, гоним, гоним, перешагиваем, перепрыгиваем, предаем, отбрасываем… стремимся к цели. Без сантиментов. Это понятно. Это не надо объяснять. А бывают разочарования иного рода, когда совсем наоборот, когда ну что хорошего из этого может выйти, а тут вдруг… ну ни фига себе! Это ж как он здоровски, как же его угораздило! И тут же – здесь что-то не так, ну не могло же этого случиться. Не могло и все! А случилось…

…Друзья пристали: почитай книжку стихов. Отвечаю: я мало читаю стихов, мало что в них смыслю, хороших бывает мало, в пример привожу Пушкина. А они пристали – почитай, тебе понравится. Спрашиваю, кто автор. Отвечают. Я еще пуще возмущаюсь – вы с ума посходили? Так не бывает. Чиновники такого ранга стихов не пишут. Это было когда-то давным-давно, в другие времена, в другой стране, в другой культуре. Это же архаизм! Не современно, не гламурно, не тусовочно, бесперспективно, денег на этом не сделаешь, а о славе великого литератора может мечтать только полный идиот с комплексом гипертрофированного самомнения, а он на него не похож ну ни с какой стороны. А мне говорят – почитай. Всучили — таки.

Взял книжку, раскрыл перед сном. Начал с середины. Рифма местами хромает, любовная лирика меня лично не пробивает, листаю себе с пятого на десятое. Натыкаюсь на 75-ю страницу. Забавно. Он знает, про что пишет, он это видит каждый день.

Раздувает щеки гордость

От сознания себя,

Кресла мягкого удобность,

В нем сидит твоя судьба.

Интересно, без витиеватостей и наотмашь. Да про свое племя, в котором сам, с которым сам… Критично, жестко и… с горечью.

Господи, неужто в этом

Жизни смысл, ее аккорд?

Остается для поэта

Неразгаданным кроссворд.

Листаю далее, уже с интересом…

Одна беда – от дома я отвык,

Нет рядом тех, кто ближе и дороже.

Приходит ночь, и острый лунный клык

Царапает асфальтовую кожу.

А ведь это правда. Сам два года в Москве вдали от родных, домой – только набегами. Воспитание детей – по телефону. Страшный вопрос сынишки: «Пап, а пап, а ты где?». Листаю дальше, уже с самого начала, подряд, без пропусков. И спать совсем не хочется. А какое ему дело до Симбирска? А до мордовского села? Нет же, есть дело. Ловлю себя на том, что хочется цитировать. Не буду. Читайте сами…

Удивляюсь живости языка, простым, но точным, пронзительным, свежим, неизбитым образам, умению увидеть (редкостное умение!), запомнить, положить на бумагу, сумев передать свой эмоциональный заряд читателю. Как-то эти строчки вызывают тихое удивление, граничащее с недоверием. Недоверием к тому, что перед тобой стыдливая, хрупкая и робкая чистота, в которую уже разучились верить. Это что-то такое из детства, что никак нельзя никому показывать, ведь опошлят, обгадят, извратят.

Распахнуть ты в сказку хочешь

Мне невидимые двери

И так весело хохочешь

Оттого, что я поверил.

Да, поверил, бей в ладоши

И беги с горы кататься.

Видишь, день какой хороший,

Что нельзя не улыбаться.

За этими строчками мы видим автора – человека с живой, не зачерствевшей душой, с собственным миропониманием и богатой чувственностью, с опытом немало повидавшего умудренного мужа, но не забывшего своего детства. Как-то это не вяжется с образом высокого Чиновника, как-то не склеивается. Считается, что ныне времена сложные, особенные. Но у нас всегда такие времена. Удивительно, но на Руси есть такое явление, когда высокие государственные мужи – матерые чиновники — доверяют свои мысли и чувства перу и бумаге (я не про графоманов!). Наверное, это что-то даже рациональное – «выпускать из себя пар», доверяя бумаге свое глубоко-глубоко спрятанное, затаенное. Этакий механизм самосохранения собственного «я» в жестких перипетиях государственной службы. Да, у Александра Большакова есть проблемы с рифмой. Ну и что из этого? У Пушкина, между прочим, тоже рифма местами хромает. Да и не Пушкин. Ну и прекрасно! Что бы было, если б все были Пушкиными? И вообще – что за манера всегда все и всех сравнивать?

Александр Большаков меня разочаровал… в лучшую сторону. Заставил думать о чиновниках лучше (по крайней мере, о некоторых из них). Как-то спокойнее и веселее, что у руля власти стоят люди, способные дышать не токмо телом, но и душой. Стало быть, не так все мрачно и безнадежно. Пожалуй, я эту книгу оставил бы в своей библиотеке. А за стихотворение про Симбирск – особое спасибо.

А.МИЦКЕВИЧ,

не путайте с известным поэтом — просто читатель.

ИЗ НОВЫХ СТИХОВ АЛЕКСАНДРА БОЛЬШАКОВА

* * *

Безотцовщина проклятая,

Синяки подбитых глаз

И вождя в овраге статуя

Была мостиком для нас.

В каждом времени свой почерк,

Трудно нам теперь понять,

Почему Сталиной дочек

Стали мама назвать.

Верили, как будто в чудо,

Плакали, как в месяц март,

И казалось, скоро будет

Счастье всем и без преград.

Для свержения кумира

Есть бульдозер и петля,

С криком – майна, свистом – вира

Из-под ног ушла земля.

А в китайских кедах сношенных

По усам большой страны,

По погонам в сумрак брошенным,

Пробежали пацаны.

И тогда не понимал я

Смысла постаревших «изм»,

Пеленали в праздник мая

Кумачом патриотизм.

Я живу любовью к женщине,

После разных передряг

Мне останется завещанным

Рельсом сплющенный пятак.

Безотцовщина проклятая,

Может быть, случится так –

Завтра снова чья-то статуя

Будет сброшена в овраг.

* * *

Грея ноги в теплых тапках,

Ставя тесто раскатать,

Приучила меня бабка

Мякиш хлеба в пальцах мять.

Научила меня бабка,

Как креститься перед сном,

На иконе свет лампадки,

Дух мой – прах перед Крестом.

Научила меня бабка

Русских слов услышать звук

И журила для порядка,

Как читал по буквам внук.

Научила меня бабка

Думать так, как думал дед:

Если будешь жить украдкой,

Значит, смысла в жизни нет.

* * *

С.А.Есенину

Говорят, рожден в рубашке,

Синий взгляд наискосок,

Жил взахлеб и нараспашку,

Пр-другому жить не мог.

Поэтическая сила,

Буйство сумасшедших рифм,

По-рязански жил красивым,

По-московски — озорным.

В образе, до боли сжатом –

Жеребенок-дуралей,

Словно жердочка мышатам

Ветка вербы на столе.

Кисти рук, как на изломе,

Голос с тихой хрипотцой,

Черный кто-то бродит в доме,

В зеркале застыл лицом.

Слова легкая походка

И строки напев простой,

Прогорела век короткий

Жизнь рябиновым костром.

Эх, Рассея, ты Рассея,

Непонятная страна,

Твой поэт себя повесил,

Душу выплеснув до дна.

* * *

В.С.Высоцкому

Пальцы, струны, в крике хриплом

Боль расстрелянных волков,

След глубокий в снеге рыхлом,

А лицо – оскал клыков.

Загнанный и зверь опасен,

Под агонию прыжка

Был расставленным напрасно

Символ красного флажка.

Бег по кругу, хлопья пены

С привередливых коней,

И бугром на шее вены,

Порван парус в ритме дней.

Черный свитер и гвоздики,

И ненужность в паспорт виз,

А Хлопуши голос криком

Над Таганкой рвется ввысь.

Пальцы сжали гриф гитары

И не крик уже, а стон,

В обнаженный нерв ударил

Из окна магнитофон.

Рань июльского рассвета,

Знать судьба всегда права,

Гибель русского поэта

Для России не нова.

* * *

А.С.Пушкину

Вы далеко, погасли свечи

И шелест платья Натали,

Когда курок на Черной речке

Поэта недруги взвели.

Морошка, ягода морошка,

Испарина и липкий пот,

А смерть совсем не понарошку

Скривила судорогой рот.

И от безденежья усталость,

И зависть – бездарей черта,

И не достигнутой осталась

Поэмы новой высота.

Пройдут года, но будет вечным

Гранит на берегу Невы,

Поверить не могу в беспечность

Склоненной гордой головы.

Разлив по мостовой потоком,

Сметая все, нахлынет вдруг,

И Медный всадник, взяв галопом,

Ночной разбудит Петербург.

Когда в наследие потомкам

Есть поэтический кураж,

Они задиристыи и звонким

Всегда услышат голос Ваш.

* * *

Татарин, друг, шурпа нам в радость,

На ход коня тугой аркан,

Твоя скуластая удачливость

С улыбкой в праздник рамадан.

Взглянула девушка украдкой,

Пусть просто так, глазком одним,

Поселок Старая Кулатка

Для сердца стал совсем родным.

Характер издавна бунтарский

Не зря рожден в степном краю,

Ты спой мне песню по-татарски,

А я по-русски пропою.

Подрезало, как будто бритвой,

Заката огненного час.

Тебе – намаз, а мне – молитва

И, слава Богу! – все для нас.

Есть высота моей вселенной

И глубина твоей души,

А теплый день, вовсю весенний,

У веток поки распушил.