Перед лицом смерти все они были равны: и генерал, и ефрейтор, и старлей, и полковник. И посему материалы Людмилы Дувановой, которые рассказывают обо всех победителях независимо от их званий и наград, будут выходить под этой рубрикой — «Рядовые Победы».

Крошечный, одной рукой он оперся на меня, другой — на свою заветную трость, без которой ходить ему невозможно. Железная калитка поддалась с трудом, а впереди — еще ступеньки в сени. Так, в орденах и медалях, и присел передохнуть в тенечке Адгам Саитович Татлыев, один из победителей Великой войны, теперь — 88-летний житель Старой Кулатки. Хотя и непростой: в 2002 году форум «Общественное признание» удостоил его звания лауреата «за большой личный вклад в укрепление могущества и славы России», и академик Велихов удостоверил это своей подписью на дипломе, к которому люди из Москвы вручили фронтовику еще и лауреатский знак

Саитович с моей помощью освободился, наконец, от парадного пиджака и заковылял—засуетился с угощением. На столе возникли бутылка водки, «Волжанка», хлеб и сосиски. Возражения отмел напрочь:

— Вот ты, Люся, в «Народной» работаешь, а я мою любимую газету с первого дня выписываю: так неужели народный обычай не для нас?

Доверху налил маленькие граненые стопки:

— За тех, кто ТАМ остался!

Выпили, не чокаясь, стоя. Замолчали каждый о своем. Пиджак тускло отсвечивал эмалью орденов, и ряды медалей чуть позвякивали от летнего сквозняка. Белая кошка потерлась о ноги старика и ушла по своим делам. За чистой занавеской недовольно гудела муха.

Я такой петух был!

— Я ведь с 14 лет работал, — сказал вдруг Саитыч. — И до 70. Да война. Вот и все.

— А что из детства помнится?

— Я последыш в семье. А старше меня три брата да сестра. Отец в империалистическую воевал, а так-то они с матерью крестьяне были. В 21-м, когда я родился, в Поволжье, мать рассказывала, голод лютовал. Отец со свояком поехали на лошади вещи на хлеб менять. Отец в дороге брюшным тифом заразился и обратно до дома не доехал: помер в соседней деревне. Так я в три месяца остался без отца. Сейчас стыдное скажу: я мать до семи лет сосал! Так, по-нищему жили.

— Почему? Братья-то уже выросли.

— Нас много было к концу 20-х. Переехали к нам в Яндовку из Саратовской губернии дед с бабкой, отцовы родители — их раскулачили там, оставили лошадь да санки. А у моего старшего брата жена сделалась матерью-героиней — у них 11 детей стало: все вместе мы жили. А второй брат по путевке комсомола уехал в 33-м на Дальний Восток, Комсомольск-на-Амуре строить. Остальные взрослые в колхоз вступили, за «палочки» работали. Правда, корову держали, кур, уток, огород. Круглый год в лаптях, одежду мать шила. Она в лавке меняла яйца на сахар — получит 200 граммов, завернет, спрячет в карман, а уж за столом кусачками отщипывает от рафинадной «головы» каждому из детей по кусочку. Но учились все. Я начальную школу в деревне окончил, а потом меня отправили сюда, в Кулатку. На квартиру определили — не походишь же каждый день туда-обратно в деревню в лаптях. Это сейчас черт знает, что с погодой стало, а тогда зимой — метели, пурга, снега по шейку, осенью — грязища по колено… В общем, в 14 лет я учебу завершил, 8 классов, и на работу поступил. Меня в Кулатке в райздравотделе счетоводом поставили — тогда ведь 8 классов за большое образование считалось. А потом я вдобавок окончил шестимесячную РКШ — районную школу молодежи — и стал уже бухгалтером. В здравотделе работал да на полставки — в кинофикации. Почти 700 рублей получал — кум королю! Часы купил, костюм, туфли, галстук. Я такой петух был! Но и сами девчонки за мной бегали!

Всегда ползком, как змей

— А 22 июня 41-го года помнишь?

— Погоду помню. Знаешь, солнышко такое было: то за облако спрячется, то выйдет — неяркое, как в марте. Я в кинофикации в конторе сидел, с бумагами работал, а тут на улице из репродуктора — война! Митинг собрали на площади, и эта жизнь кончилась. Меня мобилизовали сразу в июне. Рост меряют — у кого метр 50, того в сторонку: значит, не берут. Я встал к линейке и незаметно спину сгибаю, а ни фига — у меня метр 56! Посадили нас на подводы и повезли в Сызрань, на пересылочный пункт, а оттуда в Энгельс Саратовской области — первый раз я не только поезд увидел, но и поехал в телячьем вагоне. Меня в десантники записали — через шесть месяцев я вышел из училища ефрейтором. Пять с чем-то тысяч кулаткинцев участвовали в войне, вернулись две с половиной, а сейчас нас по району по целому 78 осталось. Видишь, как?

— Годы идут, Саитыч.

— У меня мать в 94-м померла — чего же нам всем, кто воевал, такую-то жизнь не отмерить?! Да знаю, знаю, что не от людей зависит, а обидно, Люся, до слез. Мы же все были кровь с молоком, грамотные, молодые невозможно, и гибли, гибли… Нас целый зшелон, больше двух тысяч после училища, погнали в Белоруссию — неделю ехали в часть, а она, как потом оказалось, давно была окружена. И мы под немецкие бомбы попали: паровоз довез до условленного места, отцепился и уехал, а мы остались в закрытых вагонах. «Мессершмиты» лупят, а открывать вагоны команды не дают — размаскируемся. Среди нас паника, давка. Городские ребята, более сообразительные, стали рамы вышибать, двери, я через дыру туалетную выбрался, под вагон мешком упал. Все горит, кровь везде, сотни убитых напрочь, раненых, все орут, ни оружия, ни обмундирования… Нас человек 200 в живых осталось. Из Кулатки — семеро. Блудили, блудили по лесам, пока не встретили какого-то командира-подполковника. Он посоветовал нам выбираться из лесов и двигаться на восток. Вышли мы в районе Калуги. Там разобрались и в дезертиры нас не зачислили. Уже была зима 42-го. Нас перебросили в Тамбов, где на краткосрочных курсах обучили на связистов: катушка на горбу, конец провода во рту, телефонный аппарат на левой руке, задница то выше, то ниже головы — всегда ползком, как змей. Это артиллерист — бог войны, а связист — только ее нерв.

А если расшифровать?

— Однако же нерв, видно, ты стальной был: вон, и орден Великой Отечественной, и Красной Звезды, и две самые солдатские медали «За отвагу» и «За боевые заслуги»… Или я чего-то не поняла?

— Дак не в штабу сидел! Моя жизнь на трех фронтах прошла — Центральный, 1-й и 2-й Белорусский, и в Берлин — ну, не в сам, а в предместье — в составе Белорусского вошел! Чай, не все летчики, артиллеристы да танкисты были — мой брат, ну, помнишь, который на Дальний Восток-то уехал, оттуда и призывался — всю войну пекарем был. Мы с ним после демобилизации, в 46-м, встретились в Яндовке, он потом опять уехал на Восток, там и умер—пропал: могилы даже нет.

— Саитыч, зря ты обиделся — кому же непонятно, что связь на войне — первейшее дело!

— Так ты без подначки? А то молодые начнут спрашивать, а сами хихикают, словно я глухой и слепой. Я, может, побольше в жизни разбираюсь, да кому мои соображения нужны…

— Читателям твоей любимой «Народной» нужны — у каждого в семье кто-то воевал, да не каждый дожил до сегодня, а раньше детям спрашивать было недосуг — своей жизнью занимались. Прочитают твои «соображения», глядишь, и в дедах-прадедах что-то поймут. Вот за что у тебя две медали «За отвагу»?

— За бесперебойное оперативное обеспечение связи на передовой.

— А если расшифровать?

— А если расшифровать, то не дай бог никому из молодых увидеть и вытерпеть то, что мы терпели! Всю войну на брюхе под огнем — то в окоп скользнешь, уцелеешь, то в землю вдавишься, аж дыхнуть нечем: за то и медали не каждый солдат получал. Два раза ранило — я в двух госпиталях лежал: в наш тыл отправляли. Конечно, мое геройство относительное в сравнении хоть с танкистом, но ведь бесперебойные команды командира этому танкисту я обеспечивал! А вот, смотри, сколько благодарностей от Верховного главнокомандующего: за освобождение Гдыни в Польше, за город Чаусы в Белоруссии, за Хойнице и Осовец в Польше тоже, за Бютов в Германии — у меня 14 грамот от Сталина!

Кляйне командир

— Ордена тоже за связь?

— Великой Отечественной первой степени за 15 немцев дали.

— ???

— Мы втроем шли — я, связист, Колька, мой друг, радист, и старшина Козлов, бывший преподаватель немецкого языка в школе. Командование нам дало приказ: протянуть до утра через Одер связь — будет наступление. Грязь, слякоть, мы сами как мокрые курицы… И по пути следования обнаруживаем на берегу Одера замаскированный сарай. Решили погреться. Колька с Козловым стали курить, а я слышу — на чердаке разговор не по-русски: немцы! Козлов мне отдает приказ, чтобы я поднимался на чердак, а они с Колькой меня снизу огнем поддержат. У меня в кармане РГУ была готова — в случае чего, меня не будет, но и немцев тоже. Я неожиданно появился на чердаке, беспрерывно палю из автомата, ору, чтобы не так страшно самому было: хенде хох! Оказалось, что это немецкие разведчики, которых отправили разузнать про наше предстоящее наступление. Вечером в темноте они должны были со сведениями перейти к своим. Козлов по-немецки командует, чтобы они выходили по одному, потому что окружены. Выходят, и их офицер из кармана достает пистолет. Я из автомата — раз! — и пистолет с пальцами падает на землю. Всех в плен взяли, в штаб привели. Штабисты издеваются: как это вы сдались, с оружием, с рацией, если наших всего трое было? Офицер их встает, на меня показывает. Кляйне — по-ихнему, маленький — командир столько страху нагнал, мы испугались, что нас всех постреляют и сожгут, поэтому я дал приказ сдаться этому сумасшедшему кляйне командиру. Командир-то на самом деле был Козлов, но ему и Кольке дали Красные Звезды, а мне — первую степень Отечественной.

— А Красной Звезды?

— Командир дивизии Дружинин был золотой человек — как отец. Форсировали Днепр на бревнах. Разведчики впереди, я сзади них — в случае чего, огонь на себя. Ну и связь, конечно, тащу, по три-четыре кирпича на кабель прилаживая, чтобы он по дну шел. Все выполнил, пришел с рапортом в штаб. И вдруг Дружинину докладывают, что 30 танков противника продвигаются к Могилеву: просим огня! И в это время обрывается связь. Дружинин мне промеж глаз трубкой телефонной. А потом, как связь снова наладил, оказалось, что это наши танки с тыла прорываются. Вот такая Красная Звезда. Адгам Саитович загрустил-задумался, потом рассказал о красивом, но не могущем иметь тогда продолжения романе с красивой немецкой девушкой, швеей. Но пусть это останется с ним — у всякого человека должна быть своя тайна.

Этим материалом я начинаю и надеюсь довести до юбилея в рамках рубрики «Рядовые Победы» цикл рассказов о наших фронтовиках. Рядовые — потому что перед лицом смерти все были равны: и генерал, и ефрейтор, и старлей, и полковник. У меня особые счеты с этой войной, о чем когда-нибудь расскажу. А сейчас слушаю фронтовиков и вспоминаю слова Высоцкого: «Я не воевал, но я как будто довоевываю».

Людмила ДУВАНОВА.