Он видел, как брился Жуков, а во время войны ходил с «телохранителем»

Война для ульяновца Петра Мерзлякова началась в 1939 году. Вчерашний выпускник библиотечного техникума был призван с родины Ленина в погранвойска и направлен для прохождения службы в Белоруссию. Именно на этом участке границы в то время было неспокойно. Немец шалил — диверсии и провокации были обычным делом. Когда в Москве Сталин упорно закрывал глаза на донесения внешней разведки о подготовке фашистской Германией нападения на СССР, белорусские пограничники, и в их числе ульяновский паренек Петр Мерзляков, были уверены — войны не миновать.

О войне узнали под кустом

Когда сегодня Петр Андреевич говорит, что счастливей его человека нет, это не для красного словца. Первый раз Мерзляков чудом остался в живых в первый день войны. И еще раз — когда на поле боя полегли все его сослуживцы.

— Я служил в трех километрах от Брестской крепости в зенитной артиллерии, куда отбирались самые грамотные бойцы со средним или высшим образованием, — рассказывает он «НГ». — В июне 41—го срок моей службы выходил. А тут — война… Служил я неплохо: писал красиво. Ошибок полно, но почерк каллиграфический. Поэтому сразу стал писарем в дивизионе. Иногда даже от дежурств освобождали. Перед войной как раз трудился над Доской почета. И не хватило мне красок, командование готовило мне командировку за ними в Брест.

— Там вас война и застала?

— Не успел я уехать в Брест. В нашем дивизионе шли занятия, и о начале войны мы узнали под кусточком, где командиры собрали нас и объявили о немецкой агрессии. А потом мы войну и услышали, и увидели. Многих наших товарищей сразу убили или в плен взяли, а нас даже не тронуло, так как мы оказались на правом берегу Буга. По приказу комдива Чемисова нам сразу дали карабины (в зенитной части не было винтовок) и патроны к ним. Направились мы на старую минскую границу вести бои при отступлении у Кобрина, Барановичей, самого Минска. Все шли рядом: зенитчики, танкисты, пограничники. При отступлении я впервые увидел рукопашный бой. Кругом тина — танки не проедут. Только врукопашную и можно немца душить. Мешанина из тел такая, что сразу не поймешь, где наши, а где фашисты. Как муравьи. А нам дали один ППШ на всю часть и приказ — оберегать документацию. Я после той рукопашной своих сослуживцев так и не нашел. Одни были убиты, другие оказались в плену, кто—то ушел пробираться на юг. А я с оставшимися в сторону Минска направился.

Сын родился! Значит, победим!

А дальше сержанту Мерзлякову поступил приказ: во что бы то ни стало добраться до Могилева и передать ценные сведения коменданту города.

— Вышли мы с командиром на тропу из леса, остановили полуторку, проверяем документы, — вспоминает Петр Андреевич. — В полуторке двое — лейтенант и шофер. Тут из кузова выглядывает еще один да как закричит: «Писарь! Писарь! Ты жив!». Это оказался мой сослуживец из Вологды. Обнялись, а потом он говорит мне: «Я же письмо тебе сохранил от жены». Читаю и плачу. Командир мне: «Это что такое, что за слезы?». Я показываю письмо и еле говорю от счастья: «Вот, смотрите, у меня сын родился. Значит, победим мы!». Я же в 40—м дома на побывке был. И вот 2 июля 1941 года жена Вера родила нашего первенца Славу. В общем, после прочтения письма я окреп духом и отправился в Могилев с проводником. Тот в дороге встретил конный разъезд, они попросили его принести еды, и он подотстал. А я один в пути прикорнул немного. Проснулся — уже светает. К городской заставе пришел рано утром, пароль уже другой. Думаю, сейчас меня заберут как дезертира, поведут в штаб — я скажу, что мне к коменданту города. Так и получилось. Останавливают: «Стой, пароль». Я в ответ: так, мол, и так, заснул, пароль знаю только вчерашний, ведите меня к коменданту. Меня отпустили. Иду по длинной улице, голова кружится с голоду. Смотрю — столовая. Захожу. Столов много, сидит один солдат. Я только повернулся к окошку, а оттуда — хоп, стакан киселя. Солдатику тому полагался стакан этот, а я его выпил. Но солдат на меня не обиделся, еще и сухарем угостил. До конца жизни тот сухарь не забуду.

В случае плена уничтожить

— В Могилеве встретился со своим комдивом Чемисовым, он здесь собирал зенитчиков на позицию, — продолжает Мерзляков. — Так и сформировали батарею. Меня направили в запасной полк, где я снова стал писарем. А потом из Москвы сообщили: солдат с высшим или специальным образованием отбирают на фотографов, топографов. Фотографировать я любил еще со школы-семилетки. И направили меня на переподготовку на разведчика нового типа — в инструментальную фоторазведку. Под Москвой окончил курсы и сдал экзамены на «отлично». У нас появился прибор специальный. Сниму прибором местность два раза, и тот сразу показывает, есть тут мины или нет. Нам без разговоров разрешалось фотографировать любые объекты. Правда, за нами следили саперы и снайперы. А плечом к плечу со мной ходил личный «телохранитель», который в случае плена должен был и меня, и прибор секретный уничтожить. Правда, я это позже узнал.

Жуков обходился без денщика

— Однажды во время очередного отступления нам сказали, что будем охранять большого человека. Мне поручили составить список всех бойцов, ведь я знал всех наших в дивизии. И к нам приезжает сам маршал Жуков. А как раз перед его приездом с неба полетели немецкие агитационные листовки. Он вышел на плацдарм, показывает нам такую листовку и говорит: «Орлы, верите?». И все хором ему: «Нет!». Кстати, может, и был у него на фронте денщик, да я не заметил. Георгий Константинович и брился сам, и чай себе заваривал… А как-то у реки Вазуза делали проходы для противотанковой артиллерии и схватили «языка». За этот случай командование наградило меня отпуском. Мол, будет задание, как раз через мое родное Кузоватово надо проехать. Дома как раз приехал на побывку шурин. Он меня стал попрекать, что вот, мол, и не ранен, и не воюешь толком. Я, чтобы не ссориться, уехал через пару дней обратно. Другим солдатам награду давали за взятие или оборону города. А у меня — секретность строжайшая, даже награды носить не полагалось.

Любовью все перетерпели

Победу Петр Андреевич встретил в Кенигсберге. Там его ранило, и еще до ноября 1945 года он пролежал в санроте своей дивизии. По ходатайству за отличное выполнение заданий его демобилизовали и с провожатым доставили домой — долечиваться. На груди — целый ряд наград: орден Отечественной войны I и II степеней, орден Красной Звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги» и другие. В родной Коромысловке Мерзляков работал фотографом, преподавал в техникуме и в местной школе. С любимой своей Верой они прожили 62 года душа в душу, вырастили и воспитали четверых детей.

— После войны я и заикался, и слышал плохо, — заканчивает свой рассказ ветеран. — И что только про меня жене не говорили, много обидных слов пришлось выслушивать. Но любовью нашей все перетерпели мы. И в этом наше счастье.

Екатерина МОСКВИЧЕВА