Сэмюэл Финли Бриз Морзе, американский художник и изобретатель, в 1838 году разработал телеграфный код, который назвали азбукой Морзе. Чуть более века спустя код американца с упорством изучала на трехмесячных курсах русская деревенская девчонка Ольга Антилова. Боевой настрой к учебе дал результаты. Военная телеграфистка из Коромысловки Кузоватовского района, приняв и передав в эфир за Великую Отечественную немыслимое количество точек и тире, встретила 9 Мая 1945 года в поверженном Берлине

Однако на дворе — лето 2009-го, и я стучу в дверь и окна маленького деревянного домика в надежде встретиться с Ольгой Алексеевной. Деревенский народ предупредил, что «у Алексевны в ухе аппарат — слышит плохо, но уж и то — 87 годов». Внезапно на крыльце вырастает небольшая ладненькая женская фигурка. Волосы спрятаны под большим платком, руки — в нитяных рабочих перчатках:

— Чего так колотиться — я аж в огороде услышала. У нас в деревне какой-то гад повадился лук выкапывать, вот хочу опередить его, а то он у двух хозяев уже снял «свой» урожай. Ты тише говори, я так лучше слышу.

Приглашает в дом, снимает платок, перчатки. Появляется снежно-белая прическа, маленькие красивые пальцы, на левом безымянном — интересное серебряное кольцо. Только предательские пигментные пятна на лице выдают возраст, иначе бы сроду не подумать, что даме — к 90.

Оспопрививательница

Узнав о цели приезда, Ольга Алексеевна кокетливо сопротивляется — мол, районная газета не раз о ней писала. И тут же начинает заученный рассказ. Минут через 40 все же находим общий язык. Поговорили о ее болезнях, о дорогих лекарствах, об «умном» хрусталике в правом глазу, о том, что «с путевками в Ундоры хужее стало»… Алексевна, наконец, отходит от привычного стандарта:

— Ты в самом деле что ли, думаешь, что все на фронт рвались, особенно девчонки? Знаешь, как мы завидовали подружкам-одногодкам, у которых уже дети были — их на войну не брали. А тут 22 июня только узнали, что немец на нас напал, как через ночь старшего брата, он с 1910 года, уже мобилизовали. Мы его в Кузоватове все провожали: и мама, и папаша, и я, и сестра, и сноха, и две их малолетние дочери — с 38-го да с 40 года. А всего-то нас, конечно, больше народу было: вот этот брат с 10-го, второй — с 13-го, потом сестры — с 16-го, 18-го, я, пятая, с 22-го, потом брат с 25-го, сестра с 28-го, брат с 30-го и сестра с 32-го года. Ну вот, разрешили брату с собой взять еды на сутки да кружку. Мама еще полотенчик сунула. Он сразу пропал в плену в Брянских лесах — немцы каке злые были! А ведь он в селе самый первый комбайнер был, учился на него за Сызранью, сноху и то «комбайнершей» звали. А второй брат погиб в 1944 году 2 апреля в Ленинградской области в селе Лотово — он с 13-го года. Мы его и ни увидеть, ни проводить не сумели — как уехал еще в 39-м по комсомольской путевке на Дальний Восток, так оттуда и на фронт увезли. А меня в 44-м — в эшелон и на войну, а папаша в этом же году умер: желудком очень страдал.

— Ольга Алексевна, ты до войны, поди, успела уже поработать?

— Ну, а как же — чай, я с 22-го года. Семь классов кончила в 39-м и поехала в Чапаевск в ФЗО учиться на мастера завода — там делали снаряды, патроны, бомбы. Один раз кто-то чего-то там не доглядел, и в одном цеху как все это рванет! Ну, мы, коромысловские, перепугались да и утекли оттуда, бросили всю учебу. Я устроилась в райздрав в Кузоватово оспопрививательницей. С конца 39-го я уж как медик была — даже в райвоенкомате призывникам оспу делала. За мной закрепили Кузоватово, Баевку, Кивать, Еделево, Никольское, Томылово, Студенец. Командировки каке были — по неделе, по две: на лошади по всему «кусту», прививки трехмесячным детям делала. Я мало в Коромысловке жила — больше в Кузоватове на квартире. А 22 июня как раз у мамы с папашей после командировки отдыхала. Только брата проводили на войну, а тут предписание — брать всех медиков. Ну, я сразу уволилась. Ума-то нет, что каждый человек на учете.

В августе 41-го

— Долго удалось в тени отсидеться?

— Ты что — уже в августе отправили на «немцев Поволжья».

— Вот отсюда поподробнее.

— Немцев полно жило под Саратовом, в Энгельсе. А как война началась, их оттуда стали в Сибирь да в Казахстан вышвыривать. Там остались поля неубранные, коровы недоенные. Девчонок, кому 18 лет исполнилось, собрали со всех сел и привезли туда. Поселили в клубе под охраной двух военных. После по трое-четверо — в немецкие пустые дома со всей обстановкой. Сначала, пока доярок настоящих не нашли, мы коров доили, потом с Украины привезли комбайнеров и трактористов — урожай убирать, а нас поставили на ток хлеб сортовать. Потом целые поля помидоры поспели. Мы эту помидору в ящики, а их куда-то отправляли, как и зерно, и молоко. Потом арбузы поспели — нам какой нравится, такой и расколем. А тут уж картошка подошла. Определенное число корзин заполнишь — кило хлеба дают. Так до снега и старались. Отпустили в январе 42-го. К этому времени людей из Житомира привезли — дома-то все пустые, туда их и селили. Там, возле Энгельса, таких пустых сел полно было.

— Не жалко было угнанных людей?

— Так мы же их не видали! А вот жили они, правда, хорошо.

Морзянка — это тайна

— Ну, ладно. Так вернулась Оля домой…

— Мама окопы роет в Жедрине. Меня вызывают в сельсовет — тоже на окопы собирайся. А я говорю: чай, только приехала, папаша больной лежит. Нет, говорят, мать на лошади оттуда привезут, а ты ее заменишь. Так и сделали. Всю зиму там окопы рыли, потом перешли в Матюнино, откуда мы вчетвером лесом домой убежали. Потом эти окопы рыть перестали. Однако другой приказ — давайте на трактористов учиться. Моя подруга пошла, а я на счетовода записалась. Кончила эту школу и стала в Налейке работать налоговым агентом. До осени там пробыла — на крышах вагонов ездили. До октября 43-го в Трубетчине работала — тоже налоговым агентом. Тут на фронт уже просто некого стало брать — всех выбрали. А одна из райфо высунулась — позвонила в райвоенкомат, мол, налогового агента из Трубетчины еще не забрали — меня, значит. Ну, пригрозили трибуналом, вручили повестку, отправили через Инзу на пересыльный пункт в Ульяновск.

— Страшно было?

— А как ты думаешь? Чай, умирать-то и сейчас неохота, а в двадцать-то лет! Комиссия отобрала нас 22 человека в связь. Я попала на аппарат Морзе и на машинку СТ-35. Морзянка — это ведь тайна: на фронте это большое дело было. С винтовкой нянчились — собери да разбери.

— А где вы учились в Ульяновске?

— В 21-м полку связи — как от нас в больницу к речному порту едешь, там справа мост есть железный: как раз там и стоял полк связи. Учили на телеграфистов, радистов. Первое, что сделали — нас, девчонок, всех «под мальчишку» обстригли. Плакали, в обморок падали. Меня аж трясло, когда косы резали: как лошадей колхозных. Но потом мы в парикмахерскую бегали — кудри делали, сами над собой радовались. Мы, чай, культурные женщины были — телеграфистки! У нас и форма была — гимнастерочка зелененькая, юбочка, ремень, кирзовые сапоги, шинель, шапка-ушанка, пилотка, беретка. В январе 44-го нас целый эшелон собрали, и мы поехали на фронт.

С Первым Украинским по Европе

— Где было ему начало?

— Под Полтавой, в Миргороде. Я, конечно, на передовой не бывала, но страху и без этого хватало. Мы и в наряды ходили — полковника охраняли, машины. А так-то все время на аппарате, постоянные шифровки. Я любила с морзянкой работать! Мы всегда на три дня позже передовой шли. Наши освободят населенный пункт, а через три дня мы уже там. Село Перещепино на Украине никогда не забуду — мы там около недели пробыли: немец все больше города бомбил, на села внимания не обращал. Мы в Перещепине нафотографировались все, черешней отъелись. Вообще на фронте кормили лучше, чем в Ульяновске. Там щи, картошечка-пюре, хлеба 200 граммов…

— А на фронте?

— И песок сахарный давали, и тушенку, а в Польше хозяева свининой кормили от пуза — радовались, что мы их освободили, яичный порошок нам давали, муку — мы блины стали делать.

— Жизнь в Европе чем-нибудь отличалась от жизни в Коромысловке?

— Ты что-о-о.…Идешь на работу строем, в столовую — строем, на вечернюю поверку — строем. Если я буду с кем разговаривать, майор, командир, запрещает — вдруг забеременею, тогда его отправят на передовую, а меня домой — только не с почетом, а с позором, и никто дома не свяжется со мной.

— Я не об этом — о том, что поразило в чужой жизни.

— В Германии, километрах в 25 от Берлина, мы попали на двое суток в окружение. Удалось выйти только тогда, когда Жуков гарантировал фашистам жизнь. И вот они все сдались, их ведут мимо нас. Немец дает мне вдруг пять серебряных монет на память, а наш мастер сделал мне из них кольцо. Вот и ношу до сих пор.

Поразительного много было. В Польше сильно удивило, как ихние мужики к беременным бабам относятся — никакой работы, только сиди да чай попивай. Они, милые, ее пузо-то чуть не на руках носят… после победы нас домой отправляли постепенно, я была демобилизована 25 октября 1945 года, так что много успела заметить в Германии. Когда на войну ехали, у нас в вагонах нары были, матрасы, а с войны — только солома на полу.

— Так что же в Германии заметила?

— Ты знаешь, там какая культура. Там один порядок в улице от другого не отличается, потому что дома им государство строило, а они потом деньги выплачивали. У них тогда паровое отопление в деревнях было, у двора щепочка не валяется, в комнатах и холодильники, и пылесосы. Диван открывается, а внизу — полно нарядов. Я домой сколько посылок присылала — и одеялок, и материи, и платьев, и костюмов. Только мама здесь почти все продала на хлеб. Вон, видишь фотографию? Это я в 45-м в Берлине в кримпленовом платье — первый раз такую материю увидела. Трофейное, конечно, как и туфли-лодочки. У них много чего в домах можно было найти. У нас занавески были из газет, а у них и тюлевые, и какие-то нарядные! Мне уже здесь после войны из одной такой платье сшили расклешенное. Так жить, и зачем войну они сделали?! Они там и варенья уже варили, и салаты. У немцев виктория, как огурцы, грядками росла. Одна немка дала нам клубники ихней, банки и крышки к ним. Мы варенье-то наварили, полили крышки спиртом и положили на банки. Утром смотрим — банки не закрылись. Уж потом немка показала, как делать — у них машинки были особые. Зачем этот Гитлер войну устроил, чего им не хватало?! Нам даже радостно наблюдать в Берлине, как их наши из метро выкуривали — попряталась там немчура, как крысы, а наши сообразили да водой залили все метро. Только тогда и сдались.

Все на меня похожи!

— Ну вот, с победой — домой.

— Я культурненька была, красива, в трофейной одеже, с прической — ребята так и гнались. А я весь 46 год замуж не пошла — отдыхала от фронта. У меня медали были и за Варшаву, и за Германию, и за Берлин — все сгинули в школьном музее. У всех нас, кто на войне был, собрали все медали, а в 75-м школа и загорелась. Остался только орден Отечественной войны второй степени — его уже после войны дали. Я фронтовиком считаюсь — вишь, знак есть. Замуж я вышла тоже за фронтовика. Он под Москвой был, ноги там отморозил, но его только в 44-м комиссовали. Родили сына — он здесь, в Коромысловке, еще сынок в Тольятти и дочь в Самаре, внуки-правнуки есть. Вот какие все красивые, глянь-ка на карточки! Да и я, чай, не хуже была — все на меня похожи!

Людмила Дуванова