Старики Башкировы из деревни Старая Саватерка, что в Барышском районе, делят свою жизнь на «до войны», собственно войну и «сейчас». На двоих им 166 лет, однако сквозь толщу прожитых зим и весен все же просмат-риваются очертания молодых Лешки и Тони, 59 годков живущих в семейном мире и согласии: четверо детей, 9 внуков и четыре правнука, все парни. На почетном месте висит цветная фотография внука в красивой военной форме. «Это он в Президентском полку», — с гордостью объясняет бабушка Тоня. А Алексей Дмитриевич, делая вид, что не замечает ее умиления, все пытается разобраться в сегодняшней жизни

Мгновение первое — сейчас

— У нас деревня из старичья — молодые все выехали: работать негде. Ничего не сеется, не пашется — купил колхоз кто-то, все продал, сейчас фермы и склады доламывает, тоже на продажу. Земля вся заросла, лес уж на ней, в задворье грибы растут. А раньше даже в лесу клинышки засевали. Мы, колхоз Ленина, миллионерами были! Три тысячи с лишним только крупного рогатого скота, свиньи, овцы, гусей и кур не мерено. Я десять лет заведовал фермой, а бабушка дояркой да телятницей работала, вот какое дело. А теперь на бурьян любуемся. Кто у меня работал, почти все по-умирали, пустяки осталось народа, человек 50.

— А у вас есть здесь школа, медпункт, клуб?

— А зачем школа? В деревне ни единого ребенка нет. Дом с проваленной крышей на нашей стороне, клубом когда-то был — и танцы, и пляски, и песни. У нас и библиотека была. Медсестра и сейчас есть. Мы ей таблетки заказываем, она привозит. В ночь-полночь безотказно прибежит, она молодец. Уж если что-нибудь серьезное, всегда по телефону вызовет «скорую» из Барыша — 20 километров-то не расстояние, верно?

— Смотря для кого… Баба Тоня, а ты чего молчишь?

— Да про жизнь задумалась. Получилось как-то, что не дети-внуки нам помогают, а мы им. Учеба-то вся платная. А разве это человеческая зарплата, например, у сына — 4 тысячи? Он в автохозяйстве в Барыше работает. У мужчины семья — на что жить? Из армии мальчишка скоро вернется — одежа нужна…

— Вот ведь, бабушка, до чего дожили. Паи свои земельные все в деревне продали, мы тоже.

— Кому?

— Да рази мы знаем. Нам за один пай по 3,5 тысячи заплатили. Семь тыщ за 14 гектаров, и получилось так: ни земли, ни денег этих давно нет.

— Леш, а ты что же про магазин-то не скажешь? У нас там все есть — хороший магазин, райпотребсоюзовский, да каждый четверг торгаши приезжают, привозят, что хошь.

— Ну, а, что «хошь», баб Тонь? Одежду?

— На кой? Мне мои девчонки ее везут да везут, я уж застоналась — умрем, вы же сжигать замучаетесь!

Мгновение второе — до войны

— Алексей Дмитрич, как до войны жилось в Саватерке?

— Рази определишь теперь. Я вот только четыре класса кончил — дальше надо было в Хомутерь ходить, а мне не в чем. Я здесь-то зимой в лаптях в школу ходил, а Хомутерь — за семь километров. В ростепель колодки деревянные поверх лаптей прикручивали, постукивали по школе-то. Со старших братьев подносков не доставалось — сами всю одежу снашивали до тех пор, что потом только полы мыть годилась.

— Вас, детей, много в родительской семье было?

— Брат старший с 10-го года, сестра с 18-го, опять брат — с 21-го, я с 24-го, вторая сестра с 28-го, одногодка Тонина, и еще брат с 30-го.

— Всего, значит, шестеро. А отец чем занимался?

— Лапти на продажу плел. К сороковым у старшего сына, брата моего, семеро детей уже было, так отец всем внукам ступни плел, ну, это вроде галош. Так и сидел всю дорогу за лаптями.

— Из вас кто-нибудь образование получил?

— Ты что! Старший брат вообще не учился, расписаться не мог, остальные здесь по четыре класса кончили.

— Бездельем маялись?

— Я сразу после четырехлетки работать на конный двор пошел — мне пару лошадей дали, мужики пашут плугами, а я за ними верхом на боронах. Мужики до ночи, и я до ночи. Первый брат да второй тоже на конном дворе, а второй-то даже с бабами полоть ходил — целый день на жаре: просо полол, пшеницу… Но это уже колхоз был, «Красная речка». Каждому на трудодень записывали по 200 грамм зерна.

— Зато коллективное хозяйство — «молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет»…

— Помню я эту коллективизацию. У нас отец не пошел в колхоз сразу. Да многие сразу не всходили. И что? У нас корову отобрали, лошадь отобрали, сбрую, весь инвентарь отобрали, земли нет, как хочешь, так и живи. Отец, как ни бился, все равно пошел в колхоз. А кто не согласился — стали раскулачивать.

— По последним данным, только с января по сентябрь 1931 года было репрессировано более 200 тысяч крестьян.

— Ну, и наши туда, стало быть, входят. Это как раз начало 31-го года было. Кто больше работал, больше земли имел, того и раскулачивали. Работяг. Раскулачивать приезжали с района, но и наши, деревенские, помогали, показывали, кто хорошо живет. Выселяли, хлеб до зерна отбирали, дети мерли голодными.

Мгновение третье — война

— Брата, который с 21-го, в 39-м взяли в армию, а оттуда в 41-м на войну сразу. В 43-м его тяжело ранило на Ленинградском фронте — весь таз был разбитый, недвижимо лежал. Полежал несколько в госпитале в Ленинграде, там и помер в 44-м. Матери похоронка пришла. Из села вообще много погибло, ведь с каждого двора кто-то ушел.

— Старшего брата тоже на фронт забрали?

— А как же! В 41-м! Он раненый вернулся. Тониного отца, он с 1904-го был, тоже в 41-м взяли — погиб в 44-м. Меня зимой 42-го взяли, сразу после 20 декабря, как 18 исполнилось. Матери выли, волосы на себе рвали — одни ведь бабы-то с детями оставались. У нас тут одна с двенадцатью душами осталась. Страдали, голодовали — как только выжил народ?

— Как, баба Тоня, в Саватерке в войну выживали?

— От голода много умерло. Мы весь лес съели, всю гниль с колхозных полей, всю траву с лугов. Липу обдирали, мешками таскали.

— Господи, что же из коры можно приготовить?

— Да не из коры, из листьев. Их сушили, а потом в ступе толкли да лепешки пекли, крахмал для них из гнилой картошки добывали. В 43-м я в эмтээсе работала, седьмой класс бросила, мне уж 15 было. Мама напекет бывалочи липовых лепех, а я лесом иду до работы да покидаю их все — стыдно было перед другими в общежитии: в Бардурасовке, в Новом Доле не ели таких лепешек. А нам в эмтээсе давали полкила хлеба по пятницам. Я сама не ела, в субботу несла домой: нас четверо было, дедушка да мама. В 47-м в Карсуне училась на курсах комбайнеров, с едой так же было, как и в войну.

— Алексей Дмитрич, ну вот, призвали тебя в декабре 42-го, и — куда?

— Нас с братом двоюродным, Лешкой Кузнецовым, увезли в военную автошколу в Измайловку, но там всего два месяца нас проучили и угнали в Вольск Саратовской области в полковую школу. Там стали готовить на младших командиров. Шесть месяцев проучились, некоторых на фронт отправили, а нас с Лешкой в Татищево угнали.

— Что же там вы делали?

— Формировали на фронт маршевые роты по 250 человек из тех, кто в госпиталях отлежал и был признан годным. Там тыщи человек одновременно были, долго формирование шло, людей не хватало. Кормили очень плохо: суп с крапивой и по 600 грамм хлеба. Этот суп бычком выпьем, а на хлеб ложку каши положим. Все обхудели, обросли… Когда заготовки овощей в подсобном хозяйстве шли, где огурец украдешь, где капусту — надо требуху чем-то набить. Жили в землянках огромных, человек на сто, лучину жгли, чтобы место на нарах видеть, вши заедали до крови — даже на фронте потом их меньше было. А днем-то с новобранцами, с госпитальными ведем тактическую подготовку, стрельбой занимаемся, хотя и стыдно бывало — те, кто на фронте уже бывал, больше нашего знал. В итоге нам с Лешкой все это надоело, и мы пошли к командиру роты, написали рапорт с просьбой отправить на фронт.

— Уважили просьбу?

— Старший лейтенант Плетнев и слушать не стал. Через некоторое время мы вторично к нему пошли, и он нас с Лешкой все-таки на фронт отправил в составе той роты, которую мы только подготовили. Я был в то время командиром отделения. Помню, выгрузили нас 5 октября 44-го ночью, и потопали мы вдоль лесочка. А тут — немецкие самолеты: и начали они нас шерстить, бомбить. Когтями землю-то рыли, лишь бы голову маненько запрятать. Страшно было ужасно в первый раз. Убитых много было.

— Где это происходило?

— В Прибалтике. Я на 1-м Прибалтийском фронте был в пулеметном батальоне.

— А-а-а, тогда понятно — именно 5 октября началось наше наступление из района Шяуляя на Клайпеду, чтобы немцам отрезать пути отхода в Восточную Пруссию.

— Точно, это Литва была, вспомнил! Наши такую артиллерийскую подготовку вели, аж земля ходуном ходила. А я — пехота со станковым пулеметом в 64 килограмма. Он разбирался: за горбом тащили станок — 32 кило, да ящики со снарядами солдаты перли. А в бою собранный пулемет вдвоем тащишь. Тогда немец бег от нас быстро — мы шли скрозь убитых и раненых, своих и чужих, останавливаться приказу не давали. Наших потом санитары забирали.

— А что с немцами?

— Некоторых забивали. Вот что помню. Много подорванных немецких танков встретили, и солдатни немецкой много собрали — обож-женной, раненной, человек 80. Ну, и приказали везти в лес и всех расстрелять. Куда с ними заниматься — ни идти не могут, ни стоять.

— Передышки при наступлении были?

— Конечно, иной раз и по неделе. Пока отдыхашь, кухня хорошо кормит. А в наступлении шли однажды пять суток пешком по грязищи без передыху. Не поверишь, я на ходу засыпал. И многие так же. Как лошади усталые. Брякались в кювет, в грязь, и спали.

— В бане отмывались потом?

— Чо скажешь! Речку если встретишь, пруд. Мы зубы ни разу не чистили, мыла не видали. Глаза протерешь, да и идешь дальше. В Татищеве от вшей хоть дезинфекция была, а на фронте так с ними и ходили. Брательника-то моего оставили штаб полка охранять, я думал, ему лучше, подальше от передовой, а его прежде моего ранило, руку напрочь оторвало. Да и я недолго на войне-то пробыл: всего три месяца. И то сколько произошло! Однажды ночью залезли мы в траншеи, и все быстро уснули, а к нам немец вплотную подошел: проглядела охрана. Все винтовки схватили да побежали, а мы пулемет бросили — куда с ним? Утром нас в особый отдел — послали забрать пулемет у немцев. Много раз мы лазили, и все бесполезно. Спасибо, простили, в штрафроту не отправили. У меня ведь орден Красной Звезды есть: мы здорово немцев с одного хутора своим станковым пулеметом выбили. Через 30 лет орден до меня дошел, да только внук разбил вдрызг молотком — играл с ним. А дальше 27-го декабря 44-го меня ранило возле Мемеля…

— То есть Клайпеды…

— …кость в ноге перебило. 18 дней везли в госпиталь — никто не брал, все переполнены были. И очутился я так в Томске. День Победы там встретил, а многие — нет. Один лейтенант, без ног, без рук, перевалился каким-то образом через подоконник, и — все. Они не хотели такими жить, да и немного их в семьи обратно брали… Выписали меня только в октябре 45-го года, ну а дальше ты все знаешь…

Людмила Дуванова