Семь утра. На тереньгульской трассе еще пусто, однако в Ясашной Ташле народ давно проснулся: кто автобуса ждет — на заработки в город ехать, кто в очереди за хлебом уже стоит, заспанные школяры тянутся знакомой тропой. Вот и Василий Прокофьевич Фирсов, фронтовик, с которым мы сейчас разговаривать станем, давно на ногах, но удивления не скрывает: увидеть городских в такую рань — редкость.

Немалое удивление, впрочем, ожидало и меня. В военном билете солдата Фирсова четко указан год рождения — 1926-й. Свидетельство же о рождении с усмешкой напоминает: 1924-й. Разнится и отчество: в одних документах Василий Фирсов — Прокопьевич, в других — Прокофьевич. Но совершенно точно, что отца его величали Прокофием Никитичем. Путаница эта невообразимая произошла из-за сильного пожара в Ташле, еще до войны, когда село полыхало так, что целиком выгорела одна улица. Тогда-то и решили уцелевшие архивы разбросать по разным весям: часть попала в Ишеевку, часть — в Майну, часть — в Сенгилей. Мать по неграмотности записала первоклассника Васю 26-м годом, так и пошло. Истина открылась только в 1983 году, когда в архивах Ишеевки разыскались подлинные документы. Но тут уже современная паспортистка ошиблась: записала на слух — Прокопьевич. Второй раз переделывать документы сил не хватило. Так и живет сапер Фирсов с разномастными документами.

— И все равно: здесь я родился, здесь и помру. У меня сестра была с 11-го года, брат с 16-го, младший — с 31-го. С отцом-матерью — шесть человек. Отец 1873 года рождения, мать — на два года моложе, она из Солдатской Ташлы, сирота — их 22 человека было в семье, всем дед распоряжался, задания на день давал. Мать работящая была. Да и отец такой же.

— Где же они трудились?

— Отец всю жизнь проработал на каменном карьере, в восьми километрах отсюда. Когда здесь коллективизация была, многих из домов погнали. Нас тоже. У нас корова была, лошадь слепая, овец штуки три — все отобрали, из дома выгнали. Нас пастух приветил — остальные боялись пускать. Три недели пожили мы у него, потом в дом свой активисты все же пустили. Корову нашу они отвели в Скугареевку, лошадь слепую — в местный колхоз, он здесь был — «Синие воды», две кадушки с квашеной капустой, и то исчезли. А отец с матерью все равно в колхоз не пошли — правда, одну ночь в нем ночевали: отец вроде решил сдаться, а мать всю ночь плакала да причитала, и к утру он решил — никаких колхозов!

— Однако в школу-то колхозную ты ходил?

— Пошел в 34-м. По правде-то, мне 10 уже было, как в 83-м открылось, а мать записала восьмилетним. Да я все равно балбес был — за семь лет только четыре класса изучил, куды ж денешься? И недоедал, и болел часто… У нас школа в раскулаченных домах располагалась, в целых пяти избах. Одет я был удивительно: на одной ноге — сестрина туфля, на другой — материна сандаля, штаны — заплатка на заплатке, рубашка из материной юбки. В школе букварь давали, книгу для чтения и арифметику.

— А после школы?

— Лес в Подкуровке распиливал, бочки делали, кадушки, шайки. Но больше всего я любил ложки делать, хоть в военном билете и записали специальность — бондарь. За ложки я в месяц 75 рублей получал!

— 22 июня 41-го помнишь?

— Как раз праздник был, Троица, весь народ на горе собрался, праздновал. И вина навезли, и бражки, песни, пляски, а тут приезжают двое из колхоза: товарищи, началась война! Крик пошел, плач, и все в клуб побегли. Брата Михаила, который с 16-го года, забрали на второй день. Он только недавно с финской вернулся, а его обратно туда, на войну, — направили в Белоруссию организовывать партизанские отряды. Сестра уж в Ульяновске жила, на «Володарке» работала, так что при отце с матерью остался я да младший брат. Он с 11 лет работать пошел, бондарить. А я сильно корью заболел.

— В 17 лет?!

— Я когда на фронт пошел, у меня рост метр 48 был, тощий после разных болезней, доходяга, винтовку волоком таскал.…

— Да я смотрю, ты, Василий Прокофьич, никогда здоровьем-то не отличался: даже в справке из эвакогоспиталя №1476 записано: малокровие с упадком питания.

— Но взяли меня только в ноябре 43-го. Записали сапером и стали пять месяцев учить этому делу. Каждый день в голову вбивали, что сапер ошибается только один раз, и эту ошибку уже никогда не исправить. Специалисты с фронта обучали нас минировать, разминировать. Жили мы в землянках недалеко от Ташлы — здесь учебная саперная часть была. Но домой никого не пускали. Потом нас погрузили в вагоны и повезли на Запад. Все свое отобрали, выдали шинеля, ботинки американского производства, обмотки по полтора метра с завязочками.

— Где ж тебе ботинки крошечного размера отыскали?

— Дак, какой крошечный — это я был метр 48, а ножища — 42-го размера: я устойчиво на земле держался! С войны-то я пришел уже под 180 сантиметров, мать не узнала…Ну, вот, с нами на фронт командиры поехали, они-то и сказали, что нас, 238-ю саперную бригаду, в Белоруссию везут. Ты знашь, кто у нас главный командир-то был? Рокоссовский!

— Значит, 1-й Белорусский фронт…

— Привезли сначала в сожженную деревню, а потом — в лес, в шалаши. Мы как партизаны сначала действовали, это нас пытались получше поднатаскать по минам перед самым фронтом. Нас было 125 саперов в батальоне. Так много мы мин на передовой ставили, перед танками и пехотой, так много с немецкими минами работали, чтобы нашим веселее было идти, что я в названиях деревень запутаюсь. Вот реки помню, где мосты наводили, да не по одному разу: Днепр, Березина, Неман, Прут. Вроде сделали мы, саперы, мост, все войска перешли, глядь, через неделю — та же река, и опять мост ставь. Чтобы Могилев взять, мы всякие мосты наводили — и понтонные, и деревянные. Многие, и я тоже, думали поначалу, что отступаем: ума-то нет, что реки петляют, а движение наступления-то меняется. Направление не меняется — гоним немца из страны, а вот что по-хитрому с разных сторон заходим — это не каждому в ум приходило. Так бывало, что в деревне или в городе по два часа, не больше, задерживались.

— Саперы часто гибли?

— Каждый день два-три человека. Мы же самые первые шли, готовили проходы нашим, нейтральные полосы разминировали. Чаще всего это происходило во время нашей артподготовки. Когда работали, о смерти не думали: лишь бы с минами справиться, а уж после радости сколько было, что опять живой остался! Нам водку на фронте давали, но я не пил. Боялся.

— Чего?

— Дак, только выпьешь, мину-то уже не услышишь! Вот после задания можно было, но я и тогда не пил.

— Что значит — слышать мину?

— Я их очень хорошо знал, прямо чувствовал. Сперва с мины легонько землю сгружаш по обе стороны — или на корточках сидишь, или на пузе лежишь: чуть повернешься не так — все! За плечами был миноискатель, в руках — самодельный щуп: обычная палка с гвоздем или проволокой. Этим щупом каждые пять сантиметров проверяш, а от миноискателя ведут два провода к динамику, который в вещмешке. Когда звук усиляется, значит, мина рядом. Даже осколок миноискателем можно было найти! И вот что удивительно: и мы, и немецкие саперы минировали местность одинаково — в шахматном порядке. Устаешь там от внимательности. За раз, за одно задание, снимал до 30-50 мин. А случится заминировать для немцев — столько же ставил, ухитрялся в промежуточках между «клеточками» еще и противопехотные минки воткнуть. Иногда хитрили мы и ставили немцам обратно ихи же мины.

— Василий Прокофьич, а что это за орден у тебя на этой старой фотографии?

— Орден Славы III степени — меня им наградили на пятый день, как мы в первый раз прибыли на передовую, летом 44-го. Немец так сильно бил, что всем нам пришлось засесть в траншеи, около меня сержант обитался, командир. Сидим, сидим, и вдруг я думаю — сколько прятаться можно? Вскочил, перекинулся из траншеи и заорал: ребята, вперед! И вся рота за мной в атаку побегла, первыми к Днепру доперли. А я плавать не умею! Тут старший сержант тащит доску — сели мы на нее, так Днепр и переплыли. Тут меня вскоре на передовой же и орденом наградили за эту атаку. Вишь, чтобы сфотографироваться, как следовает, мне даже офицер фуражку дал. Ишь, гордый я какой! Только вот, когда я раненый валялся, орден исчез. Номер до сих пор помню: 69 639. Лет через тридцать после войны писали в Москву, мол, орден с таким номером пришлите мне, да второй раз их не получают. Потерял на войне, там и ищи. А в нонешнем году в августе или в сентябре, не помню, мне в клубе вручили юбилейную медаль «За освобождение Белоруссии» — Лукашенко прислал.

— Вот я тебе, Василий Прокофьич, интересную вещь скажу: самыми первыми такой же орден Славы III степени, что у тебя был, тоже саперы получили в ноябре 43-го. Да он и утвержден-то был тоже в 43-м. А за всю войну Славу III степени получили почти 200 тысяч человек. Это Сталин предложил орден так назвать, сказал: «Победы без славы не бывает». Так, говоришь, при ранении орден исчез. А где тебя ранило-то?

— В Польше уже, 14 августа 44-го. Местечко какое-то на Немане было. Да ведь не немец ранил!

— А кто же?

— Вот я тебе говорил, что сапер один раз ошибается. Так и вышло. Когда немцы отступили километров на шесть, послали нас на разминирование. Перед этим и командир нашей саперной роты, и командир батальона предупредили, что это — новые для нас мины, с такими мы еще не встречались. Рядом со мной работал земляк, Василий Чернов. Проход мы делали на местности, где с двух сторон — болото, с одной — лес, с другой — взорванная шоссейная дорога. Чернов, когда мину немецкую вынял, ошибся, не послушал мину хорошо и подорвался, от него ничего не осталось, а мне в левую половину груди осколок влетел чуть не до сердца, да в левый висок. А потом шесть немецких «рам» прилетело, начали бомбежку. Как меня вытащил оттуда старший сержант, неведомо. В санбате нас полным-полно валялось. Потом в костеле, большом, как сарай, неделю отбыл. Башка вся замотана, грудь тоже, ничего не вижу… До сих пор осколок слева во мне сидит, глаз левый тоже почти не видит… Я ведь из госпиталя в Иркутске был только в ноябре 44-го выписан, но меня назначили там же на легкие работы: инвалидность тогда мне не дали, лет десять назад только 2-ю группу получил. Я День Победы праздновал еще в Иркутске — мы вдвоем так долго были там задержаны: я с осколком в легком и еще один солдат без ступни. Мы на овощебазе работали до осени 45-го. А так-то я всю остальную жизню работал так же тяжело, как и начинал — по лесу. Махал топором до посинения в глазах.

— После госпиталя сразу женился?

— Через четыре года — все по девкам бегал. А нашел старше себя на полгода. Хорошая у меня жена была, только померла в 77-м году. И дочь Таня, которая с 52-го, померла. Трое осталось — сейчас Нина, дочка, со мной живет. У нее своя семья, но она разрыватся надвое, так меня жалет.

Людмила Дуванова