На фронте в медсанбате было три молоденьких врача по имени Валя. Чтобы не путаться, одну из них звали Валя маленькая, другую – Валя черненькая, а мою героиню – Валя красивая. В нынешнем юбилейном году кавалеру ордена Ленина, заслуженному врачу РСФСР, отличнику здравоохранения, почетному гражданину Ульяновской области Валентине Ивановне Ивановой исполнится 92 года. Взгляните на снимок – этой фотографии всего 10 дней. А рецепт молодости крайне прост: любовь и работа. Врач-хирург Иванова, между прочим, ушла на пенсию в 72 года! О любви – чуть позже…

БРАТ-ПАПА И СНОХА-МАМА

По большому счету, вся жизнь Валентины Ивановны целиком укладывается в латинское изречение: человек рожден для мысли и действия. Масштаб ее личности оценен уже современниками — так просто высокие награды не раздаются. Но неужели, работая полета лет хирургом, врач Иванова постоянно думала об орденах и званиях?

— Ну что вы! Я просто умела хорошо работать. Если любишь свое дело, его нельзя выполнять плохо ты же его любишь.

— Как постоянно пишут в книгах о медиках, вы «с детства мечтали лечить людей»?

— Нет, я хотела быть учителем физики и математики, но в судьбе, пожалуй, любого важную роль играет случай.

— Когда случай предопределяет судьбу?

— Да,,именно так со мной и произошло. Я до 12 лет жила в деревне Андреевка, в 140 километрах от Самары. Это была такая глухомань, что на всю деревню был один учитель, который вел все предметы во всех четырех классах. Все ученики сидели в одной комнате — на одном ряду первый класс, на другом — второй, так до четвертого, и он учил нас, объясняя предметы то первоклассникам, то третьеклассникам… Однако дал такую основу, которая позволила мне без труда учиться в самарской городской школе.

— Семья переехала в город?

— Никто, кроме меня, не переехал. Когда я окончила четыре класса, умерла мама, и меня взяли на воспитание брат со своей женой.

— А почему бы с отцом не остаться?

— Он не чувствовал в себе сил воспитывать меня, 12-летнюю, дальше. Да и мама, задолго еще до своего конца, постоянно напоминала сыну Георгию, моему брату, что я останусь на него. Я уж давно называла брата папой, а его жену — мамой. А настоящих папу с мамой звала дедушкой и бабушкой. Дело в том, что мама родила меня очень поздно — ей было хорошо за 40. Когда отец уходил санитаром на Первую мировую войну, у них уже было восемь детей, а мама мечтала: вернется Ванек, я рожу ему двух девочек. Но получилась только одна — я родилась в 1918-м. Старшего брата убили на Первой мировой, второй брат умер 17-ти лет в деревне от воспаления легких, сестра в 40 лет тоже умерла от воспаления легких — в деревне ведь больницы не было, к чему, кстати, сейчас и вернулись. В Самару меня, как и было завещано, взял брат Георгий, с 1899 года. У него рос сын — мой ровесник: я, тетка, была на 9 месяцев моложе племянника.

СЧАСТЛИВОЕ ЧИСЛО 13

— К городу долго привыкали?

— Нет, сразу влилась в городскую жизнь. Мне было хорошо с братом и снохой — папой и мамой: они давали столько ласки! В Самаре меня определили в школу № 13 имени Красной армии, где я проучилась пятый и шестой классы. Потом папу-брата забрали из запаса в армию, и мы уехали во Владивосток — там я тоже училась в 13-й школе: это вообще мое счастливое число. Домой мы вернулись в 1934-м — мне было уже 16 лет. Только уезжали из Самары, а приехали в Куйбышев: город успели переименовать. Я снова пошла в ту же 13-ю школу, а когда закончила 9 классов, объявили, что теперь средним образованием будет считаться десятилетка. Десятый класс я кончала в селе Кошки, в Татарии — там брат купил дом, но они сами жили в Нурлате. В месяц посылали мне 25 рублей, но это было очень мало, и я решила пойти учителем в сельскую школу, бросить учебу. Большую роль в том, что этого не случилось, сыграл директор школы Прокофьев — мне выделили 43 рубля стипендии. У меня где-то сохранилась фотография: первый выпуск Кошкинской десятилетки — 1936-37 год.

ТОТ САМЫЙ СЛУЧАЙ

— И сразу — мединститут?

— Подружка уговорила — такой вот случай. Мы поступали из Кошек впятером в Куйбышевский мед, но по конкурсу прошли только я и Нина Левицкая — та, что и соблазнила меня.

— Есть разница между поступлением в институт в конце 30-х годов прошлого века и сейчашним?

— Вступительные экзамены тогда сдавались абсолютно все, как при выпуске из школы. Отбор был очень жесткий. Тогда выбирали молодежь с мозгами, а не с толстым родительским кошельком — медицинский диплом купить было невозможно. А сейчас даже места в ординатуре покупают. Я хорошо училась, и учили хорошо — были прекрасно подготовленные и очень человечные профессора. На анатомической кафедре в течение 2,5 лет мы препарировали трупы, отрабатывали знание сосудов, нервов — сейчас в УлГУ учат этому по бумажным атласам. Да и в медицину редко кто потом из них идет — свободный диплом сейчас это допускает. А я вот до сих пор помню, как идет любой сосуд. Особенно я влюбилась в учебу, когда начали преподавать хирургию.

— Но ведь до сих пор сильно предубеждение, что хирургия не «мадамское» занятие.

— Для меня всегда на первом месте стояла задача — спасти человека. И потом: я не боялась ни крови, ни вида изуродованного тела, ни открытых внутренних органов. Мы часы проводили в патологоанатомической службе, в лабораториях. Нас начинали брать ассистентами на операции с начала третьего курса.

— Что могла тогда Валя Богомолова?

— Самое главное — следить за действиями хирурга, все это впитывать, подавать правильно инструменты, запоминать последовательность операционных действий. За два года многому научилась.

— Сколько курсов вы успели окончить до войны?

— В 39-м году на базе нашего института организовали Куйбышевскую военно-медицинскую академию — готовить врачей для войны. Опять строго отбирали студентов по анкетам — нас уже называли не студентами, а слушателями. Сделали одну женскую роту на третьем курсе и две — мужских. Набирали в эти роты лучших студентов изо всех мединститутов Союза, например, Чучкалов попал к нам из Челябинского. Всего, таким образом, нас только на третьем курсе учились почти триста человек. В этом же году прекратили прием в академию девушек.

ВОЙНА

— Что-то изменилось в преподавании?

— А как же — все стали изучать применительно к военным условиям: даже хирургия преподавалась как военно-полевая. Военные профессора, врачи приехали из Москвы, из Ленинграда. В июле 41-го мы сдали экзамены за 4-й курс и нас отправили в военный лагерь изучать военное дело. Я так научилась стрелять, что после войны о-о-очень долго ходила в тир: выбивала 82 очка из 100. А 15 августа 41 -го года нас, пять человек, направили в Новосибирск, где формировалась 380-я Сибирская стрелковая дивизия. Меня и будущую жену Чучкалова взяли в хирургический взвод медсанбата медико-санитарного батальона. Нас, хирургов, было там девятеро. Двое — в том числе и мой будущий муж, Александр Павлович Иванов, вполне состоявшиеся профессионалы: он был старше меня на 11 лет, прошел финскую. В октябре 41-го мы выехали на Калининский фронт. Москва с 20 октября была на осадном положении, немцы захватили Калинин, Волоколамск, Можайск. Нам, медикам, хватало работы и при нашем отступлении, и при наступлении.

— А в каких условиях?

— Были развернуты палатки на четыре операционных стола, потому что деревни были разбиты, от домов оставались только печные трубы.

— Какие ранения были самыми типичными?

— В грудь, в живот, в голову. Не брались только за ранения в череп, посылали сразу в госпитали, где были специалисты. Остальное все, включая ампутации рук и ног, было наше. Шел обычный конвейер: заканчиваешь работу на одном столе, переходишь на второй и так далее. Оперировали при керосиновых лампах, наркозом служил эфир — малейшая неосторожность, и все могло взлететь на воздух. Не спали по целым суткам: однажды я заснула прямо на подходе к очередному столу, пока туда клали больного, и упала лицом на горящую печку — на лбу был ожог второй степени. Практически всегда работали под бомбежками — больного же не бросишь. Не было ни одного дня без раненых. Как правило, медсанбат развертывался в пяти километрах от передовой. Перемещались на лошадях, потому что в медико-санитарном батальоне была только одна машина, куда грузились палатки, инструменты, медикаменты.

— Немцы зло воевали?

— Они тогда были просто сильнее. Мы там, на Калининском фронте, чуть не попали в окружение — во всяком случае, наш первый полк и артполк побывали в этой ловушке. Под бомбежкой из-за предательства одной русской семьи, которой немцы дали рацию, и они донесли, где развертывается штаб дивизии, у нас погиб начальник штаба, командир 3-го полка. Эту семью расстреляли на наших глазах, построив нас в каре. От Москвы-то немца отогнали только в апреле 42-го, тогда же освободили многие районы Калининской и Смоленской областей.

— И куда вас дальше?

— Наша дивизия стрелковая, которая была уже награждена орденом Кутузова, первой вошла в 43-м году в Орел, и Сталин издал приказ называть ее «имени Первого салюта».

ЛЮБОВЬ-ЛЮБОВЬ И ЛЮБОВЬ-РАБОТА

— Куда после боев на Орловско-Курской дуге?

— Меня — никуда. Во-первых, у меня было рожистое воспаление ноги, во-вторых — туберкулез легких, и в-третьих, я уже готовилась стать мамой. Меня отправили в тыл, в Нурлат, где жили мои родные.

— Валентина Ивановна, а хирург Иванов заметил в вас красивую девушку или коллегу-профессионала?

— Скорее всего, и то, и другое — я хорошо ассистировала всем хирургам. Между прочим, меня, военврача 3 ранга, старшего лейтенанта, из комсомола выгнали за то, что я замуж за Иванова, майора медицинской службы, вышла на фронте: нас командир дивизии расписал. Свадьба была по законам военного времени: сели кружком гости вместе с новой семьей на плащ-палатку и подняли стаканы с медицинским спиртом и денатуратом.

— Иванов, поди, каждый день письма слал?

— Его в Югославию отправили прямо в этом 43-м году — Москва назначила руководить хирургами в партизанском отряде у Тито. Мы, конечно, переписывались, но через секретный отдел № 5 города Москвы. Когда закончилась война, от него не было вестей почти три месяца. Оказывается, его там, в Югославии, ранило в голову. Встретились мы с моим подполковником медицинской службы, инвалидом II группы, когда дочке Наташе было уже два с половиной года. В 47-м году я получила диплом Башкирского мединститута, а в 1948 году министерство направило Иванова главврачом в Ульяновскую областную больницу, где я работала 20 лет хирургом. В 1967 году я открыла в облбольнице детскую хирургию на 40 коек и стала заведовать этим отделением. Потом открыла 15 детских хирургических коек в Инзе, столько же — в Димитровграде и 22 года работала как детский хирург. Таким образом, 42 года в областной больнице, с 41 -го по 43-й на фронте, по нескольку лет в Татарии и Башкирии, а «на круг» выходит 50.

— А Александр Павлович?

— Он был и главврачом, и заведовал отделением неотложной хирургии. При нем я заработала только отличника здравоохранения, все остальные награды — уже без него. Это я по поводу семейственности, чтобы не возникало лишних вопросов. Муж проработал до 60-го года, потом, на почве ранения, заболел и умер в 1967 году. Я начала развивать детскую хирургию в январе 67-го, а он умер в ноябре — успел еще увидеть мою работу. А я ушла на пенсию, потому что родился правнук, внучка училась в мединституте — кто-то должен был сидеть с малышом.

— Внучка в бабушку пошла?

— Надеюсь: сейчас она — ведущий консультант-терапевт министерства здравоохранения Ульяновской области, тоже окончила Самарский мединститут. Ну, все, все, все — идемте чай пить!

Людмила ДУВАНОВА