Инвалид II группы Алексей Сергеевич из села Старое Еремкино Чердаклинского района до сих пор любит представляться, лихо щелкая невидимыми шпорами стариковских валенок: «Старший лейтенант Алексеев!». Имеет право – на фронте командир взвода 82-мм минометов пробыл от звонка до звонка: с 41-го по 45-й. Медаль «За боевые заслуги» – это Калинин, орден Красной Звезды – Курская дуга, первый орден Отечественной войны II степени – Ясско-Кишиневская операция, такой же второй – это Венгрия,третий – юбилейный. Бывший дежурный помощник военного коменданта города Братислава Алексеев говорит о войне так четко и подробно, словно завтра нам вместе предстоит занимать очередную высоту

НА КАЛИНИНСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

— Осенью 42-го меня назначили в одну из частей 6-й воздушно-десантной дивизии, которой позже присвоили звание Гвардейской, где я и прослужил всю войну. А в октябре 42-го штаб дивизии располагался в Ногинске, под Москвой — оттуда меня и направили в 14-й гвардейский полк, где я до конца года обучал молодое пополнение. В январе 43-го я попал на Северо-Западный фронт, на Калининское направление. Снабжение было очень плохое — практически еды не было. А нас бросили на реку Ловать: вышибить немцев с хороших огневых позиций, которые они занимали не один месяц. Мы ведем огонь, а пехота наступает, двигается. В течение полутора месяцев мы заняли несколько высот: берега Ловати были усеяны трупами и наших бойцов, и немцев. В моем взводе потерь не было: мы — за овражек, за лесочек, нас немец не видит. Я, как командир взвода, всегда был на наблюдательном пункте поближе к передовой, чтобы видеть противника и оттуда по телефону командовать своими минометчиками. В феврале мы свою роль выполнили, и нас отозвали сначала в недалекий тыл, потом — на три дня в Москву, отдохнуть, а оттуда — на Воронеж, куда перебрасывалась вся армия.

— Шла подготовка к Курской битве?

— Да, это уже был июнь 43-го. Мы прибываем в село Котел на реке Оскол, но жили в лесу, потому что само село было очень выгодно для немецких бомбардировщиков. Ночью 5 июля 43-го года слышим канонаду — это немцы пошли в наступление на Курской дуге. Нас подняли в поход, мы шли без передышки целые сутки и пришли в район села Прохоровка.

БИТВА ПОД ПРОХОРОВКОЙ

— Алексей Сергеич, немецкие историки до сих пор считают, что переломным моментом в войне была не Сталинградская, а Курская битва. Именно под Прохоровой немцы потеряли одних танков 400 штук! Умом это вообразить даже невозможно!

— А мы там, на месте, были! (Старший лейтенант, словно Чапай, раскладывает по столу разные предметы, чтобы мне было понятнее). Вот, смотри: здесь — Прохоровка, наш батальон — на левом фланге, а здесь — большое, километров пять ширины, поле; здесь — овраг, заросший лесом, и полянка. На этой полянке мы и ставим минометы, делаем пристрелку по одиночному дереву, по сараю, по бугру. Сначала идет танковый бой, мы его видим. С нашей стороны — около тысячи танков, и с их — столько же. Как они дрались! Снаряды, которыми они лупились, отлетали от танков и долетали до нас! Потом пошла пехота. А цели-то у нас уже пристрелены! Я в этот момент уже ротой командовал — командир роты был в другом месте, где нужнее. Бьем веером, сразу по 36 мин, а она каждая — по три килограмма! А немцы танки вперед пустили, а за танками — автоматчики. Наши мины на танках только взрываются, а им самим — никакого урона. Зато пехоту немецкую мины славно косили! И вдруг у них пошла вторая линия — такое скопление танков и людей! Тут наши «катюши» заиграли, а немцы все равно прут, доходят уже до цели, которую я определил «номер один». Слева от нас билась батарея артиллеристов: первый немецкий танк загорается, потом второй закрутился, солдаты немецкие за ним залегли, не посмели переть, а мы стали лупить минами. От артиллерийской батареи остался один артиллерист с орудием без прицела — разбили. Танк ползет на него, а он сам заряжает искалеченное орудие,стреляет и подбивает этот танк буквально в лоб, в нутро, где были снаряды ихние, и огромный взрыв происходит. Очень нам этот артиллерист помог… Однако бились мы там несколько дней, а потом нас перевели еще левее, где немцы прорвались. Мы их «успокоили», а потом у незнакомого поселка был еще один страшный бой. Там немцы хорошо держались — уж больно отличная огневая позиция была у них: река, за речкой — скошенный луг, копешки, за ним — тоже скошенное поле с копешками, дальше — поле подсолнечника, в котором они и окопались. Впереди они все видят, а сзади к ним не подойти. Дня три-четыре наши роты ходили в атаку — много людей полегло, потом дошла очередь до меня. Нас осталось всего двое: командир роты и я, командир взвода. Он вызывает меня, дает автомат, я беру патроны, меня направляют вдоль речки, где залегли наши три отделения. Собрали из полка всех, кто не ранен, дали винтовки, а я-то к миномету привык! Я наметил всем направления, но надо было пройти абсолютно открытых 100 метров, прежде чем можно было спрятаться за бугор. Задержался я с объяснениями минут на пять, тут бежит посыльный от комбата, орет: «Сергеич! Поднимай немедленно людей, иначе я тебя расстреляю!». Давай наступать. Бежим. Пять метров пробежал, затем в сторону, кувырок. Немец стреляет из пулемета, а меня там уже нету. Так мы почти все перебежали, только троих ранило. Мы за копешками прятались. У нас получился уже штурмовой отряд, когда мы соединились с другим отделением — всего человек 60. В сумерках подняли людей

и пошли во весь рост. Немцы открыли ураганный огонь из автоматов и пулеметов. Залегли. Пришлось мне опять встать во весь рост и кричать: «Ребята, вперед!». И в это время из пулеметов трассирующими пулями по мне — как не попали, до сих пор не пойму. Ползем тихонько вперед, бросаем гранаты… Выбили немцев из подсолнечника все-таки, а они к нам сзади подобрались, пошли в контратаку, мы ее отбили. А уже часов 11 ночи… Нас почти всех там побило, никому не дали за эту высоту никаких наград. А на пятый день битвы под Прохоровкой меня ранило — в бедро, но я продолжал командовать. Уж после боя меня увезли в госпиталь, который располагался там же, в районе Курской битвы.

ЕВРОПА. ТЯЖЕЛОЕ РАНЕНИЕ

— А куда попали после госпиталя?

— Опять же в свой полк, который готовился к форсированию Днепра. Я в форсировании не участвовал — нас, минометчиков, чуть позже бросили на расширение плацдарма. Потом пошла сквозь Украина: освобождали село за селом. За взятие села Знаменка Сталин даже наградил меня благодарственным письмом. Освободили мы Украину — заходим в Молдавию: там мы должны были взять дорогу, по которой немецкие части шли на фронт. Бой был сильный: мы подбивали и сжигали немецкие машины с фашистами, атаки с обеих сторон шли одна за другой, пока к нам на подмогу не пришел кавалерийский полк. Потом стали освобождать Румынию — румыны быстро сдались, в течение месяца: они неважно воевали, но немцы сражались зло. В одном румынском селе интересная встреча произошла — встречают нас по-русски, хлебом-солью бородатые люди. Оказалось, это русские моряки, которые во время революции прибыли сюда на кораблях и здесь остались.

— После Румынии…

Венгрия. Здесь мой рассказ такой будет: Суворов Альпы переходил, а 6-я Гвардейская воздушно-десантная дивизия — Карпаты. Там, в горах, мы отыскали дворец, и лесник, который жил в нем, показал нам, где прячутся основные венгерские соединения. Наши штабисты вызвали на переговоры венгерских офицеров, и они договорились о том, что венгры сдаются. А мы пошли дальше по Карпатским горам еще километров 25. Наша задача опять была перерезать шоссейную дорогу, по которой немцы перебрасывали пополнение в Будапешт. А на реке Грон меня ранило. В этот раз очень сильно — многоосколочное ранение в грудную клетку и в череп. Я еще в таком состоянии долго руководил боем — мы мост держали… Меня отвезли сначала в часть, а потом на лошади — в полевой госпиталь, где положили к умирающим, но санитарка углядела, что я шевелюсь, и мне наделали уколов и отправили в тыловой госпиталь, там же, в Венгрии. Но осколки так и не вытащили. Лет пять назад в Ульяновском госпитале обнаружили в легких целую горсть крошечных осколков, и такие же — в черепе.

— Демобилизовали сразу тогда?

— Да нет, подлечили и направили в штаб армии. А оттуда в апреле 45-го отправили в распоряжение коменданта города Братислава дежурным помощником военного коменданта. Там я и встретил День Победы.

СЫН «ВРАГА НАРОДА»

— Расскажите теперь, Алексей Сергеич, про довоенную жизнь — интересно, как и где такой упорный боец вырос.

— Здесь я родился, в Старом Еремкине, зарегистрирован 2 ноября, а на самом деле появился на свет 21 октября 1922 года. Еремкино селом называлось, потому что здесь была церковь. Здесь и школа была, а сейчас закрыли — детей на двух автобусах да на одной маршрутке возят за 12 километров в Бряндино. 40 человек детей! Я до войны-то и после учителем здесь был, поэтому особенно обидно, что школа вдруг не нужна стала.

— А вы сами из какой семьи?

— Из хорошей. У нас дом каменный был аж на 12 окон. В одной половине, которая принадлежала моему деду, жили мы, в другой — дедов брат. Когда коллективизация началась, отец и дедов брат вступили в колхоз, дед к этому времени уж умер. Отец конюхом работал, во дворе у нас целая бригада лошадьми занималась. Но сельсоветская власть все равно выгнала нас из дома, и его занял активист, косой Володька. Мы по частным домам стали скитаться. Мать, отец и нас четверо. Отца из колхоза выгнали, и он ушел путевым обходчиком на железную дорогу, где нам дали жилье — в будке.

— А вы школу не бросаете?

— Ни за что! После 4-го класса я уехал к дяде в Уктус Свердловской области, там 5-й класс окончил. Репрессии тем временем дошли до дяди — приказали покинуть Урал.

— А как же ваша учеба?

— Вернулись с дядей и его семьей сюда — жили все вместе: нас шестеро и их четверо. Отца, как кулацкого прихвостня, врага народа, выгнали с железной дороги. А дядя уезжает с семьей в Мелекесс, где нашел работу, и берет меня с собой. Там я заканчиваю 9 классов и поступаю в 1939 году в Ульяновский учительский институт на естественно-географический факультет. Начался второй учебный год — получаю срочную телеграмму: умерла мать, а отец был уже как два года схоронен. Осталось трое младших. Ну что делать? Пришлось с институтом прощаться, устраиваться недоученным учителем в еремкинскую школу и растить младших.

«БРОСАЙ КРАСИТЬ – ВОЙНА!»

— Так когда растить, если через 9 месяцев война началась!

— Вот и дело-то. Одна сестренка ходила уже в 5-й класс, другая — помладше, брату всего было 5 лет, а мне — 18… Я все сам делал — и стирал, и варил, и хлеб пек. Мы не голодали. Я 22 июня 41-го полы крашу, в это время сестра заходит — она ездила в Мелекесс — и говорит: бросай красить — война!

— Как же вас, кормильца единственного, забрали?

— Это уж после войны про законы стало понятно, а тогда — разве до них? Меня забрали в конце июля 41-го, направили в Куйбышевское пехотное училище, которое через два с половиной месяца стало называться воздушно-десантным. Там я проучился пять месяцев, а в январе 42-го мне присвоили звание старшего лейтенанта. Выпускали вроде десантников, а на самом деле только один раз показали, как парашют складывать, да с вышки прыгали. Учили на самом деле на минометчиков да артиллеристов.

— Мой отец тоже это воздушно-десантное окончил, только учился с августа по ноябрь 41-го, хотя младше вас на год.

— Тоже минометчик?

— Нет, с ноября 41-го по февраль 44-го он был наводчиком отдельного артдивизиона, а с февраля 44-го по ноябрь 45-го — командиром орудия 588-го артиллерийского полка.

— Могли на Курской дуге встретиться…

— Нет, он на Карельском фронте воевал.

— Ну, все равно, как родные — из одного же училища ушли!

— Это да.

— Часто отец про войну говорит?

— Молчит — умер он в 76-м.

— Эх, жизнь — я ведь тоже на пенсию ушел в 53 года: не смог больше детей учить — голова замучила. Осколки-то военные, они и после войны найдут, добьют… Я сейчас форму надену с наградами — полюбуешься!

Людмила ДУВАНОВА