Подоконники этой димитровградской квартиры — сплошь в цветах, в кухне на плите томятся щи. Чистота, как в оперблоке: ни пылинки, ни соринки. Хозяйка, Мария Ивановна Новикова, на минутку выходит из комнаты, чтобы поменять халат на платье: женщине и в 86 не пристало выглядеть неопрятно. Ее морщинистое лицо просто светится добротой — недаром фронтовичку, инвалида 2-й группы Новикову и родные, и друзья всю жизнь зовут Машенька…

«А в списке воевавших меня нет…»

Мы сидим за круглым столом, покрытым свежей скатертью, и Машенька все порывается показать мне удостоверение ветерана войны, паспорт, пока я решительно не прерываю:

— Марья Иванна, что, без документов не помнишь даже, где родилась?

— Да ну тебя — в Астрадамовке, в Сурском районе! В семье были мама, папа и сестренка с 40-го года.

— Вот так разница у вас в возрасте!

— Мама была с пороком сердца, а делать аборты тогда было запрещено. К тому же она в Бога очень верила. А у нее только родится ребенок, воздуха глотнет разок, и тут же умирает. Между мной и сестренкой, которая сейчас в Ульяновске живет, было человек шесть таких младенцев-смертников.

— А отец чем занимался?

— Он с 1900 года, в гражданскую войну, раненный в руку, неизвестно, как очутился в Чехословакии. Потом работал в больнице бухгалтером — у него было три класса церковно-приходской школы, которые давали больше знаний, чем нынешняя десятилетка. В 41-м его по возрасту на войну не взяли — он каждую неделю отправлял лошадей с местного конезавода из Чуфарова на фронт. Сколько породистых рысаков загубили — на них и пушки таскали, и раненых, и снаряды. В мае 42-го отец заболел менингитом: когда лошадей отвозил в очередной раз, неожиданно пошел снег, он простудился, лежал потом в больнице, ему дали инвалидность — ум повредил. В апреле 44-го он умер. Но даже при его жизни меня не имели права брать в армию, потому что я единственным кормильцем оставалась.

— А почему же взяли?

— Вот послушай — я сама эту историю узнала только после демобилизации. Когда я пришла с документами в райвоенкомат, меня в списках воевавших не нашли. Ну, не было меня на войне!

— Это как?

— А так, что сунули меня на фронт вместо девицы, у которой отец приказчиком был в магазине — откупились. По документам была мобилизована Гусева Клавдия Петровна, а воевала Маша Зинина! Еле выправили потом правду-то!

— Да-а-а, такого я еще не слышала. А Маша хоть школу-то успела окончить до войны?

— Уже во время войны — целую десятилетку. Она в Астрадамовке на весь район одна была. Образование было платное с 8-го класса — 150 рублей в год, но у меня все родные очень зажиточными ремесленниками были: кто колеса делал, кто обувь шил, кто шорником был… В Сурском районе вообще много рукастых людей жило: в Кувае делали стулья, столы, буфеты, в Выползове валенки валяли, в самой Астрадамовке булки пекли, кукол и коней из кислого теста, сушки делали, фуражки кожаные шили, шапки меховые… Дед после базара всегда меня звал: Машенька, иди, я тебе пятак дам!

— Значит, учеников в десятом много было?

— У нас было три десятых класса! Учебники мы покупали, но питание для тех, кто плохо жил, было бесплатное, обували-одевали таких тоже бесплатно. Учителя были старше нас всего на два-три года, а основные предметы вели преподаватели старой закалки, дореволюционные. Я аттестат получила в 42-м году.

— В первые дни войны многих из села на фронт забрали?

— Сначала — молодежь, начиная с 20-го года. Из них практически никто не вернулся. Из наших десятых классов мальчиков забрали в 42-м, не дав экзамены досдать, получить аттестаты: мол, вернетесь, вручим. Вручили единицам, кто уцелел, остальные так и погибли без аттестатов. Одного одноклассника, Васю Беркутова, я встретила после войны в Тагае — он там врачом работал. Всю войну прошел, а потом еще пять лет в лагерях отсидел.

— За что?!

— За то, что «Голос Америки» послушал, а «друзья» донесли. Такая была пропаганда боязни. Когда у власти становится голытьба, алкоголики, лодыри, так и происходит. Все я видела на своем веку.

«Жизнь по Библии и строится»

— Что ж вы про советскую-то власть так неуважительно?

— А то! У моего деда, который до самой смерти не принимал эту власть, был брат, коммунист, с наганом на боку ходил. Из всех трех братьев только он был лодырь и пьяница. Ходил по селу, единоличников раскулачивал. Ему ничего стыдно не было. Дрянная компания у них была. Помню, мне лет 6 было — соседка наша, у которой трое детей, мужа нет, не идет в колхоз. Ее корову привязали веревкой за рога и повели со двора. Соседка Татьяна бежит, падает, корову за хвост хватает, дети плачут. Но — увели. И вот началась Отечественная война. Кто соседку раскулачивал, ходит с сумкой за плечами, милостыню собирает — к этому времени он уже стал никто, и на работу его не берут. Пришел к Татьяне просить хлеба.

— И она дала?!

— Дала — нельзя нищим отказывать. Жили еще у нас в Астрадамовке четыре крепких купца: двухэтажные каменные дома, железом крытые, огромные дворы, нанимали людей для подвозки товаров со станции. И вот активисту-коммунисту обидно очень стало, что он с семьей в говне живет, а они — хорошо так. Ссылают этого работящего купца, который на нашей улице жил, на Соловки, и активист занимает его дом. Первое, что делает, — сжигает двор.

— Зачем?

— Ну, в печке сжигает, чтобы за дровами в лес не ходить. Потом ломает большие сени. Потом снимает железо с крыши и продает частникам, которые ведра делали, трубы самоварные, лотки. И кроет крышу соломой. Потом активист от безмерной власти спился, жена умерла, дети куда-то разбрелись. А купец с семьей сгинул на Соловках.

— Марья Ивановна, ты просто библейские притчи мне рассказываешь!

— Так жизнь по Библии и строится. Ничего нового не придумано. Все мы понимали, но молчали. Страшно было. Дед, Михаил Иванович, рассказывал, как после месяцев раскулачивания пришел к нему управляющий одного купца и попросил спрятать ящик со столовым серебром — мол, вернется прежняя власть, заберу, нет — сам пользуй. Дед и говорит: не могу, если бы Колька (тот самый брат, с наганом) был не такой жестокий коммунист, взял бы, но первая пуля, если узрит, будет мне.

— Господи, как мы войну-то выиграли при таких семейных шекспировских страстях!

— О-о-о, коммунисты на войне были совсем другие.

— Какие?

— Эта говенная довоенная пена на фронт- то не стремилась. А там из комсомольцев быстро коммунистов делали, да настоящие партийцы руководили. Я тоже комсомолкой была. Со значком ГТО, ПВО.

— Как же мать, верующая, этакое допустила?

— Дедушкина сестра, которая служила в церкви, прочитала в святых книгах, что бесовская власть не вечна, но ей надо подчиниться, чтобы не пропасть, а со временем эта власть уйдет, снова вернется православие. Так ведь и стало?

От Ульяновска до Кюстрина

— Не уверена. Но не обо мне речь. Когда на фронт тебя взяли?

— Зимой 43-го я еще успела поучиться от райкома комсомола в Ульяновске на курсах бухгалтеров колхозного учета, поработать на почте. А в июне 43-го — в армию. В Ульяновске организовывался 1859-й зенитно-артиллерийский полк малого калибра, штаб которого располагался около площади Ленина. Мы, девчонки, были все из Ульяновской области, а ребятишки 25-26 годов — из госпиталей и из Харьковской и Днепропетровской областей.

— Вас немножко учили?

— Конечно! Я попала в пятый дивизион полка в управленческий штаб, потому что было образование. Меня выучили работать на американском телефоне в кожаном ящике и на телефонном аппарате с зуммером — так я стала связисткой. Одновременно приходилось обслуживать сразу несколько аппаратов. Сначала направили на Песчаный остров охранять ульяновский мост. Там стояли 8-я и 9-я зенитные батареи. Один раз засекли немецкого разведчика — пролетал над мостом. Были мы на этом острове до половодья, а потом нас перевели в Заволжье: я слышала тогда, что на Володарском делали снаряды для «катюш», поэтому завод так усиленно и охраняли.

— До какого времени вы были в Ульяновске?

— Собственно, до июня 44-го. Меня в апреле даже отпустили отца похоронить, но предупредили, что наш эшелон я должна встречать в Чуфарове: дальше — действующая армия. Стыды были: в село две девчонки возвратились с фронта беременными, и на меня так же, как на б… смотрели. Я похоронила отца и сразу уехала не в Чуфарово, а в Ульяновск — до того неприятно было.

— Куда вас повезли?

— В сторону Бреста, через Белоруссию. У нас в эшелоне был повар Саша из Малыклы, он всегда наливал полное ведро супа и отдавал нам, чтобы мы детям, которые с протянутыми плошками вдоль дороги стояли, еды давали. Нагляделись!.. Когда на место прибыли, по Бугу кровяная вода текла, а что делать — пили! Наш дивизион поставили на охрану аэродромов, на польскую станцию Белая Подляска, километрах в 60 от Брестской крепости — как раз организовывалось наше наступление на Варшаву. Немцы в это время уже меньше наших самолетов уничтожали — послабже были, но все равно всегда неспокойно было: вернутся ли парнишки, нет ли. Когда Варшаву освободили, нас перебросили в Познань. Между прочим, поляки нас пуще немцев ненавидели.

— Вместо города, поди, прах был?

— Нет, его мало бомбили немцы, потому что думали — отойдет к их территории. Там крепость была, где содержались наши солдаты, власовцы, из РОА. Когда мы туда вошли, то всех власовцев расстреляли. Я думаю, зверство все-таки это было наше.

— А куда дальше?

— Где-то в апреле 45-го мы заняли Кюстрин, километров 40 от Берлина. Весь город пустой был — и куда только все немцы делись! Наш полк охранял там понтонные, железнодорожные, автомобильные мосты. Там и тогда уже такая культура была — немцы замечательно жили, чего им только не хватало?

— По словам Гитлера, территорий.

«Если есть ЛИШНИЕ медали, вам дадут»

— Ну, и напоролись на то, чем у нас занимались. Они нас грабили, и наши, при должностях, этим же занялись. И ковры, и машины, и мотоциклеты, и серебро, и картины, и рояли… Вези, сколько увезешь. Мы тоже было набрали серебряных ложек да вилок — один мужик из Языкова сделал нам по деревянному чемодану, да надо было срочно связь тянуть в штаб через какой- то монастырь: пошли мы, три девчонки, и с нами — два автоматчика. Вернулись — у нас пусто в чемоданах, офицеры все выгребли: ефрейторам не положены трофеи. Когда после войны у нас была встреча фронтовиков, Сережа Марченко из Ростова-на-Дону, который дослужился до полковника, смеялся: девчонки, дуры, вам в месяц было положено одну посылку домой отсылать.

— То есть с трофеями?

— Ну, да. А офицеры делали так: сегодня он посылку жене отсылает от моего имени, завтра — от другого, и так хоть сто посылок в месяц.

— А ты, Марья Иванна, что от освобожденной Германии поимела?

— Нам шинели дали английского сукна, новые кирзовые сапоги, американские ботинки в придачу и 900 рублей деньгами.

— Так Берлин и не увидала?

— Многие у нас ездили, а я что-то боялась. В Польше наши ездили и концлагеря освобожденные смотреть, а у меня какая-то нервозность была: не могу, хоть ты что!

— А вам победу объявили по-европейски, 8 мая, или все-таки 9-го?

— Ее не объявляли — в Кюстрине просто полно частей стояло, и нам одна врач вечером 8 мая сказала радость — война кончилась! А уж официально только утром огласили. А хочешь, я тебе одну тайну скажу?

— Конечно!

— Вот здесь мелекесских очень много не вернулось, призыва в Белоруссию: рассказывают, что их специально поили водкой предатели, заводили в болота, и там они гибли — это было в первые годы войны.

— Ну, как-то не очень верится. Во всяком случае, я такого никогда не слышала.

— А кто о войне всю-то правду слышал?!

— Это так. Там еще воз и маленькая тележка.

— А ты говоришь… Если всю правду узнать, младенцы поседеют. Ты прикинь, мне до сих пор не дали награды, которые заслужил весь полк, вся наша 5-я ударная армия. Всем по Союзу давно выдали, а мне, в Ульяновской области, — нет! Мне отписали: если есть лишние медали, вам дадут. Я в начале этого года в Сурский райвоенкомат опять написала — ответа и посейчас жду. Да, впрочем, и не надо мне уже ничего!

Людмила Дуванова