ЭТУ ГОРУ с кусочком земного рая найти без подсказки невозможно. Место, которого нет на карте, принадлежит Базарносызганскому району, хотя и находится в неблизком окружении барышских деревень. ДоДевятовки (так зовут рай) мы добирались на машине по лошадиной тропе, переползая заброшенные поля, речки из родниковой воды, сосновый бор с тысячами муравьиных жилищ, с птицами, удивленно глядящими на чужаков.

А когда взобрались на гору, обалдели отдуха буйно цветущей ничейной сирени, от белизны заброшенных яблонь, слив, от тишины, которую нарушают только птичьи разговоры. И пошли мы искать тех четверых, что обитают в этом раю…

Когда-то это была длинная-длинная широкая улица, или, как говорят деревенские, порядок. Теперь — остовы домов, лежащие на земле заборы, заросшие травой и одуванчиками тропинки, бурьяном — бывшие огороды. На середине порядка повернули назад, пытаясь определить дом, в котором еще могут жить. На дверях самого первого обнаружили накладной замок, решили ждать этих отшельников, а пока искать двух других. Они обозначились на краю деревни, в последнем доме: на мысль о том, что здесь — жизнь, навела буйная зелень чеснока в палисаднике. Балансируя между полом и подполом, пробираюсь по темноте внутрь. Из сумеречности затхлости и грязи возникает женщина. Знакомимся, перебираемся на скамью возле избушки под обжигающее майское солнце.

«ПРАВДА»-«РОДИНА»- ТУПИК

Надежда Николаевна Поселеннова, семидесяти одного года, пока ждем «самого», пунктиром обозначает свою жизнь. Картинка получается куцая, хотя, судя по взгляду и паузам в разговоре, Николавна совсем не лишена деревенской смекалки и бабьей хитрости. Но только когда с огорода появляется «сам», заношенный мужичишка-одногодок по имени Сергей Петрович Спиридонов, начинает рисоваться «картина маслом»:

— Энтот дом я сам выстроил, когда из армии пришел

— вроде 62-й год был. Тут нас огромное количество народа жило — 200 дворов!

— Ну, ты, Петрович, загнул — не могло столько домов на одной улице уместиться!

— А кто тебе сказал, что одна улица-то была? Ты со скамейки-то подымись да во-о-он туда погляди. Яблони видишь?

— Под горой? Вижу.

— Так там дома были — скрозь до речки. Мой-то дом, считай, в центре стоял. У нас и школа была четырехклассная, и клуб, и магазин, молодежи полно, как и работы. Бабье все больше доярками ходило, а мужики — на полях: тракторов да комбайнов немерено было.

— Уж, конечно! При советской власти тоже считать-то умели!

— Так здесь колхозное отделение было. Колхоз назывался «Правда». Вон, слева бурьяну полно, видишь? За ним колхозные поля были — правда, лет 15 к ним никто не прикасается, за речкой — ферма стояла. Я и в колхозе, и в совхозе работал, а потом — в лесничестве.

— Так и не прижилась здесь «Правда»?

— Зачем же? Укрупнили нас, и из «Правды» «Родину» вывели, совхоз — он огромный был, с конторой в Лапшауре.

— И жить стало еще лучше и веселей?

— Так и стало бы, если б не Горбачев с Ельциным, — обозначает политический момент Надежда Николаевна. — Какого пёса они дали команду все перестраивать? Вообще мне непонятно, почему это перестройка началась с продажи совхозной техники да коров? Говорят, их капиталисты заставили все рушить. А?

— Уж и не знаю, Николавна, что тебе ответить — ты ведь тоже теперь при капитализме живешь.

— А разный он бывает! Здесь раньше на бугре барский дом был — барыня, говорят, даже графиня, из Зиновьевки, теперь это — Новый Дол, здесь всем людям работу давала, а за работу — платила. У меня младший брат в Ульяновске живет, он из гипса портреты барыни и ее дочери сделал. Почто же новые-то и работу уничтожили, и зарплату, и людей выгнали из деревни? Молодые в города разъехались, а старики все померли. Родник, Барский назывался, и тот перестал воду давать. Вот тебе и «Родина» вместе с «Правдой».

«КАЖДОЙ ТВАРИ ПО ПАРЕ»

— А вы чего же здесь приютились?

Николавна скорбно замолчала, а Петрович с довольной усмешкой ляпнул:

— Она сама-то из Хомутери, только там дом разваливается, подженилась тут к мужику, а он возьми да помри. Теперь вот ко мне подженилась. Она шестой год тут обитает.

— А я за тобой не ухаживаю, да? Тебе грыжу когда вырезали, ты много по дому-то мог? А кто за продуктами ходит, ты, что ль?

Петрович задумывается. На пропитом лице явно выражается мыслительная работа. Нижняя губа, вырезанная посередине — видать, рак посещал, — оттопыривается еще ниже:

— Надя, я ведь молчу. Неужто не понимаю, как при твоих-то ногах шесть километров до магазина пехом пахать? Она ведь раз в неделю ходит туда. Полтора часа в один конец, два — в обратный: с поклажей-то тяжельше идти. А иной раз цельное корыто еды прет за веревку. Вы этой дорогой ехали, видали, какая. А у меня-то совсем ноги не ходят.

Надежда Николаевна отвечает за добро добром:

— Он у меня молодец — я к печке не подхожу: сам все варит да парит. У него блины больно вкусные получаются. И суп любой может. А чего ж в магазин не сходить — схожу! Да Санька с Васькой, братья, что в начале деревни живут, раза два в месяц помогают.

— Чем же?

— Так у них — лошадь. Едут за едой и нам привозят. Правда, за услугу бутылку берут. Когда деньги есть, они с вещмешком в соседнюю деревню за водкой ходят. Они бедовые: напорются, под одеяло спрячутся и не вылазят на свет дня два. У них две лошади-то было. Одна недели две назад околела — накормили, дураки, гнилой картошкой. Чай, это — животное, а не человек. Человек любую гниль переварит, а животное понимание любит.

— У вас-то живность есть?

— Каждой твари по паре: два кота, две курицы бесполезных — петуха-то нет, да нас двое. Вот и Санька с Васькой Ширмановы — вдвоем, две собаки у них, две лошади было. Оба — неженатые, в родительском дому живут. Один в лесничестве работает, а другой в помощниках ходит. Мы с Сергеем все же отсюда на мою родину думаем уехать. Ремонт в том дому сделаем и заживем. Этой зимой из избы-то невозможно было вылезти: снегов намело на полтора метра ввысь. Санька с Васькой на том конце дичали, мы — на этом, хорошо, хоть еды было впрок запасено. А в Хомутери все же и люди, и дороги, и два магазина, и медпункт.

— Ну, это еще не решено, — подал звук Петрович. — Все же дом да огород бросать — подумать надо. Здесь и картошка, и огурцы, и помидоры, и лук, и чеснок, и малина, и вишни. Я привык хозяином быть. Опять же — лес: и рыжики, и маслята, и белые.

— Сереж, да я уж и постричься решила в парикмахерской, и краску для волос купила — зря, что ли, все это?

— Пока глупости.

ПРО ЖИЗНЬ БЫЛУЮ И НАСТОЯЩУЮ

— Петрович, а у тебя семья была?

— А как же! Дочка в Тольятти живет. С женой разошлись: она с полюбовником спуталась, его убили, что ль, а она спилась, померла. Деревня не сегодня пить стала. Здесь давно одну по пьянке убили да сожгли в овраге.

— А ты никогда не пил?

— Чего скажешь! Но я больше фруктовку уважал, по 95 копеек за бутылку. Пять штук враз, не моргнув, мог выпить. Я и с друзьями пил, и один. А уж полгода в рот не беру. Ну, пиво иногда разве.

— Надежда Николавна, а у тебя кто из семьи остался?

— Да никого — слава Богу, детей не было, всю жизнь в лесничестве проработала, лес растила. По родной деревне грущу.

— Да, ладно, Надь, закроем этот дом да попробуем хомутерский — сюда-то всегда вернуться можно.

— Петрович, а кто-нибудь сюда приезжает?

— Иногда на кладбище к родным ездят. А больше — которые рот на чужое добро раскрывают.

— Да что красть-то?

— А сколь яблонь, слив, вишен, малинника брошено! Ну, ладно бы — собрали машину, да и уехали. Так эти скоты деревья под корень рубят, чтобы легче фрукт собирать. Лет через пять приезжай — пустыня будет.

— Пустыня не пустыня, а у вас электричество, смотрю, как у больших, имеется.

— Забыли, наверно, отрезать. Телевизор помаленьку смотрим. Нам было и телефон красный поставили, да аппарат кто-то спер.

— Ах, как трудно узнать, кто, если не ты с Николавной.

— За руку я их не держал, а младшому брату лучше под руку не попадаться. Лютой!

— Так что в гости друг к другу не ходите?

— Ни в коем случае.

— А я вот хотела бы зайти.

— Попробуй. Сразу скажу — не получится. Они больно гордые. А командир — младшой.

Стали прощаться, а Николавну опять на текущий политический момент потянуло:

— Я по телевизору слыхала, что Путин с Медведевым решили, что за 15 лет надо все сельское хозяйство восстановить. Как ты, Людмила, думаешь, получится?

— Умные люди говорят: те, кто хочет все и сразу, получают ничего и постепенно.

— Вот ведь и я то же говорю Наде, — подытожил Степаныч. — Крушить-то — не строить. Да и где людей, необходимых сельскому хозяйству, набрать теперь?

Старики заспорили меж собой, а мы ушли в поисках братьев Ширмановых. В гору поднималась лошадь с телегой, в которой сидело двое мужиков. Пришлось бежать по жаре, окликая:

— Саша, Вася, газета к вам в гости приехала, поговорить бы!

Младшой, забирая с телеги новенькую бензопилу, отозвался:

— Не х… нам с вами говорить.

И старшому, распрягающему лошадь:

— Только открой рот! Старший молча удалился с лошадью, а младший исчез в избе. «Поговорили». Две собаки, оставшись без братьев, дружно завиляли хвостами, но не играть же с ними, если хозяева не в духе. Дорога назад показалась короче. А думалось о жизни — длиннее. Кто считал, сколько таких «раев», населенных отшельниками, разбросано по России, сколько молодых рук не пригождается селу, сколько молодых и старых организмов превращаются в хлам от водки и самогонки, сколько изломанных человеческих судеб породило второе пришествие капитализма, скольких отучило думать и сопереживать, сколько людей стало тупо жить одним днем…

Мой добрый знакомый, священник, когда мы с ним ведем длинные разговоры на эти темы, не устает мне повторять: «Когда все ужасное в жизни переходит последнюю черту, каким-то необъяснимым образом все устаканивается». Его питает вера, меня — надежда, но нет ответа на вопрос, куда утекла из народа любовь и почему покинула матерь мудрости, София…

Людмила ДУВАНОВА