Василий Иванович распахнул передо мной дощатую дверь 82-летнего родительского дома и решительно двинулся впереди. В полутьме, в двух шагах от квадратной, могучей фигуры старика, которому 1 января стукнет 89, мне показалось, что это вовсе не брошенный людьми Монастырский Сунгур Новоспасского района, а съемочная площадка фильма про ковбоев. Внутри дома – та же ирреальность: три голых кровати с панцирными сетками, два старинных деревянных сундука с тряпьем, такая же лавка метра в три с половиной вдоль стены, отживший свое ручной «Зингер», стол с Пушкиным из ЖЗЛ, несколько бумажных икон, квадратная голландка, практически развалившаяся русская печь, банка соленых грибов и небольшая стайка пустых водочных бутылок.

Я бобылем хожу…

В принципе, от областного центра Мон. Сунгур не так и далеко: несколько сот километров плюс абсолютно не проходимые почти никакой машиной (слава редакционному водителю Саше!) три тысячи песчано-глинистых метров, которые, по незнанию нами диспозиции, превратились в десять. Кем-то когда-то место для поселения было выбрано удивительно точно для незваных гостей: внутри лесов, на горе – одна часть Монастырского Сунгура, потом – лощина с ручьем, и – начало другой лесистой горы. «Пропахали» зачем-то сразу через ручей – тишина, птички, оборванные электропровода, сгнившие дома: ни собак, ни кошек, не говоря о высших приматах. Метнулись обратно на гору. Дом с хозяйственными постройками, сложенными веером, как костяшки домино, оказался обитаемым. Во дворе на ступеньках крыльца беззубая старуха, подкидывая коленом младенца, пела, укачивая его, колыбельную. Пока мои джинсы жевал серый тощий щенок, из глубин развалюхи показалась молодая мама с выбитым передним зубом и объяснила, где живет Василий Иванович Антонов. Оказалось, ориентир надо держать по «красному» телефону – вещественному признаку трогательной заботы властей о двух жителях, населяющих Сунгур осенью и зимой, когда попасть сюда можно либо на вертолете, либо на своих двоих.

«Ковбой», видимо, презирая обувку, вышел к нам в носках, да так в них и водил экскурсию по родной улице:

– На 85-м году продал последнюю корову. Скажи, какой дурак до такого возраста будет держать животную, корм ей горбом таскать, доить… Да и мне надоело, теперь в хозяйстве только две кошки: они сами питаются. Мне по сертификату, подарённому императором Путиным, купили дом в Троицком Сунгуре – завтра-послезавтра уже туда уеду, кошков не найду – пускай в лесах дичают.

– А здесь дача будет?

– На кой? У меня там 27 соток земли, 6-7 яблонь. Здесь ненужное оставлю да иконки для охраны. Чай, я не Агафья Лыкова – без людей жить.

– Василь Иваныч, смотрю, село большое было – куда всё и все делись?

– Это большая история. Но для нашего народа не поучительная, слишком долго он управлялся глиняными да липовыми головами и сам таким стал. Когда мать с отцом поженились, они с родительского горба сразу спрыгнули, дом вот этот построили и занялись производством детей: нас семеро было, я среди них второй, а последний – Мишка, с 40-го. А сейчас что? Вот у тебя сколь детей?

– Один. А у тебя сколь?

– Я бобылем хожу: ни жены, ни детей не нажил.

– А еще учишь! Почему один-то всю жизнь?

– Дак, на верху так рассудили. Судьба. Продолжаю историю дальше. Здесь до 30-го года 350 дворов было: даже если по пять человек считать, и то около двух тыщ народу выходит. А триста-то дворов лошадными были! А в 30-м году Сталин загнал всех в колхоз, и начался людской мор. Папанька мой в колхоз не пошел, как никогда не ходил и голосовать за безбожников. Как Первый псалом гласит? Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых и не сидит в собрании нечестивых.

– А почему же это советскую власть вы нечестивой считали – она же вам всё дала!

– Где!! Она ограбила нас – дедушков всех у меня раскулачил Сталин!

– А не фиг было хозяйства умножать: революция-то для бедняков делалась, а не для самостоятельных.

Дворняжки и борзые

– Видать, и, правда, надо было лентяем жить. А мой прадед по матери, Сергей Иванович Тореев, имел сто гектар земли да купеческие права второй гильдии. Вместе с пятью сыновьями пахали, сеяли, зерно продавали. Прадедушка умер до коллективизации, а когда она хрястнула, его сыновей – Григория, Феодора, Ивана – раскулачили. Ивана и Григория в Казахстан выселили, а Феодор был в архангельских лесах. Иван, дедя мой, японскую воевал, вильгельмовскую в 14-м воевал – это ни во что не пошло. Вишь, на той стороне дом стоит? Это как раз прадедов, только короче на одно окно.

– Куда же часть дома-то делась?

– Когда дом голытьбе отдали, они за дровами в лес не торопились: обрезали эту часть да топили ей. А дальше ещё смешней получилось. Вот что дворняжки могут? Только лаять из маленькой конуры – в большой-то потеряются от собственного страху. А гончие да борзые никогда ни лаять попусту, ни жить в клетке не станут – им воля нужна, простор для той работы, на которую их научили. Вот голытьба пожила, пожила в домах раскулаченных, да опять в свои «хоромы» позалезла: там привычнее.

– Отец тоже из «кулаков»?

– Его отец, мой дед, две лошади держал, две коровы, овец – середняком считался. И его под нож пустили: выгнали из дома. Выгонял его родной племянник, Маркелов Иван Захарыч, активист. Ну, дед переселился через проулок в брошенный, а соседка – в его, а свой – баушке своей оставила. Тут активистка была, Феодосья Игнатьевна Гранина, она хоть и раскулачивала, но в ней сохранилось какое-то человеческое. Пришла к деду: мол, Лексей Иваныч, тебя неправильно выгнали из дому – у тебя же средний сын лег в Ростове-на-Дону в Красной армии. Повезла его в районный исполком, и ему вернули дом, только пустой – оттуда всё уже выгребли.

– А ты в это время ходишь в первый класс и учишь стишки про доброго дедушку Ленина и верного ленинца Сталина…

Память сердечная

– А по воскресеньям и праздникам отец всех нас в церкву водит. Тут уж на костях создали два колхоза: на горе – «17-й партсъезд», а под горой – «Пролетарий». Где мы живем, был «Партсъезд». Победившие бедняки по привычке отбирали у уже раскулаченных то мешок зерна, то мешка три муки, в правлении колхоза затевали брагу и пьянствовали. Ни мой отец, ни его, ни дядя мой в колхоз не пошли – «хоть голову руби, никуда не двинемся», отчего терзали всю жизнь: облагали двойным налогом, за отцовскую задолженность в 72 рубля выломали конюшню, амбар и увезли к себе в колхоз. Вот и подумаешь: при Николае Александровиче страна разбогатела, как никогда, 20 миллионов лошадей было в стране, а сейчас 200 тысяч не найдешь. Куды лошадей подевали, коров, овец, куды, где найдешь?! Я историю читал: когда император Петр вступил на престол, ему 16 было, а голова была у него не липова и не глиняна: сразу написал указ, что надо землю подымать, чтобы в России был хлеб. Как Россия жила и ширилась при Романовых-царях! А сейчас у нас президенты всё суживают да обнищивают Россию. Цены растут, как на дрожжах, а никто не восстает – память сердечная помнит, как давили крестьян и в Тамбове, и в Воронеже, да где только нас не давили!

– Уж извини, Василь Иваныч, только не больно похож ты на задавленного.

– Дак, корни не те. Я ведь тоже в колхозе не работал – с войны пришел, устроился по договору лес разрабатывать. А в 62-м году попал под указ Никиты Сергеича – вроде, за то, что на выборы не ходил, и сослали меня на три года в Комсомольск, на Амур. Везли меня туда по этапу 40 дней через шесть тюрем. Я стал называться мягко «перемещённым лицом», не лишенным права голосовать. Жить свободно не могу, а голоса не лишили. Я вкалывал каждый день тяжело, бился за полсрока – Хрущев обещал за хорошую работу половину скащивать. А рядом пареньки, вдвое меня моложе, которым и дали-то по два года, собрались убегать. Я им говорю: погодите до года, если вас не отпустят, с вами вместе побегу. И вот они проработали год, и их освободили.

– Выходит, спас ты их своим авторитетом, послушали тебя.

– А я без него и не был нигде. Отец нас, четверых сыновей, авторитет взращивая, порол немилосердно. А через задницу до головы, знашь, быстрей доходит. Ну, вот, и меня через год и семь месяцев выпустили из Комсомольского. И я опять сюда вернулся.

Пять первых месяцев войны

– Мы всё про «до войну» да после войны. А в 41-м тебе, между тем, 19 было.

– Меня уж в 16 лет к армии стали готовить. Я ведь только три класса окончил, а в 16 меня заставили вечерний четвертый класс кончать – а то, мол, в армию идти, а ты неграмотный. В 41-м году, за 11 дён до войны, меня взяли в армию и повезли на Украину. Два раза пообедали в столовой, приказали со всеми вещами на марш идти – пошел слух, что война началась. Двинули нас на Молдавию. Дошли до Каменец-Подольска, и тут нас немец разбомбил. Повернули на Киевскую область. Нас было целый 864-й пехотный полк. Под селом Старое Животово вступили в бой. Связи никакой не было, и второй батальон из минометов положил первый батальон. У нас были трехлинейки и пулемет «максим», я в пулеметной роте как раз был, подносчиком. Второму номеру пуля в головку прилетела, и он грохнулся. Адаменко, командир расчета, приказывает мне занять место второго номера – так я стал заряжающим. Бились мы семь суток, а потом осталось по 180 патронов на красноармейца – больше ни патронов, ни продуктов не доставлялось. Так неполные четыре года большая Россия и отгоняла маленькую Германию. На восьмой день, 28 августа, мы попали в плен: стрелять было нечем.

– Два месяца фронта и – сколько плена?

– До 45-го года. Сначала нас посадили лагерем в польском Хелме под открытым небом: две миски баланды с брюквой в день и 150 грамм хлеба. Нас там было 60 тысяч человек. Через месяц от такого питания многих стали уносить на палатках в траншеи. Кто выжил, перегнали в казармы немецкого Ной Бранденбурга. Там вшей веником сметали. В начале ноября помыли в бане, обмундировали, на кого что нашлось: венгерские, бельгийские шинели…А у меня была нашенская, которую я из грязи подобрал, когда нас в плен взяли.

– Вас, наверное, не так просто в бане помыли…

– Точно – приготовили к разборке на работу: как рабов в старой Америке. Один наш пленный, здоровый такой, взял меня в товарищи – мол, не отходи, вместе пойдем. А я дошел тогда до ручки, шатался. И вот его взяли на завод, а меня забраковали, я остался среди чуть живых. И нам был один путь: работать на немецкого хозяина на его ферме.

Людмила Дуванова.

(Окончание в следующей «толстушке»)