КОНЕЦ ноября, а здесь зеленая трава, чуть побитая инеем, сосны в небо, усеянные трудолюбивыми дятлами — в полной тишине их стук особенно звонок. Мои же попытки достучаться хоть в один дом ни к чему не приводят: повсюду — на всех дверях, сараях, гаражах — здоровенные, амбарные, замки, несмотря на то, что с трех сторон здесь лес, который начинается сразу за огородами. Местечко вообще странное: несколько домов стоят кучкой, а два, с такими же огромными дворами, повернуты почему-то передом к лесу, задом — к деревне. Наконец водитель замечает дым из трубы. Едем туда.

Скажу честно: такой прекрасной плотницкой работы видеть еще не доводилось — высоченный забор сделан без малейшей щелочки, без единого просвета. Но звонок есть. Пожилая женщина смотрит строго-вопросительно, видать, чужаки здесь — гости редчайшие. Однако проводит в дом, прямо в горницу:

— Здешних жителей нас только четверо осталось, но и они — приезжие, а из здесь рожденных — только я одна, так что тебе повезло, что баньку нынче с утра затопили — дым углядели, а то бы и не добрались до моего дома: вишь, какой спрятанный, дальше только лес.

Лидия Петровна уходит в другую комнату и возвращается уже в платке — не принято в деревне вести разговоры простоволосой:

— Осматривашь, что живу просторно? Чай, раньше в каждой из трех комнат семья отдельная жила: со стариками, с детями. Нам с мужем в 64-м здесь комнату дали, у нас уж две девочки были: одна с 59-го, другая — с 63-го, а третья, с 66-го, здесь народилась. Заметила, что это барак был? Потому сейчас в каждой комнате и печка, только крыльцы не оставили, потому что входы стенками стали.…Ой, батюшки, сколь воды-то утекло, а я живу да живу — семьдесят второй годочек пошел!

— Лидия Петровна, так ты ж еще молодая!

— Не гневи судьбу-то: чай, я не Гурченка.

— А про нее-то откуда знаешь?

— Я все знаю — как в пять вечера сажусь у телевизора, так только в 11 ночи и спать ложусь: подружков никого не осталось, все померли, а дети, как и мои, поразъехались, большинство — в Ульяновск. Дома дачники за копейки скупили, на сашлыки ездют, так что нечего теперь в Конь Обозе делать, кроме как в телевизор пялиться.

— Что за странное название у деревни — Конный Обоз?

— Дак, а чего странного? Здесь всю жизню лес трелевали да на подводах по области возили, на станцию. Здешний народ гордый был, особняком от колхозников стоял.

— Это почему же?

— В колхозе-то за палочки горбатились, а здесь — за рубли! Магазин был, хлеб продавали, вот мама с папой, уже семьей, и приехали по набору сюда из Солдатской Ташлы в 33-м. Оба неграмотные были, отец — он с девятого года, стал в лесу работать, мать — на два года его младше — с тремя детями сидела, по хозяйству занималась. Здесь им домишко сразу дали… В 41-м отца, Петра Степановича Борисова, на фронт увезли, а в 42-м извещение пришло, что он погиб на Ленинградском фронте. Так мама, Екатерина Александровна, осталась в 30 лет вдовой с тремя детьми: сестре — десять, брату — восемь и мне — три года. Горевала об отце очень. И замуж больше не выходила. Я отца не помню — чего, мне двух лет не было, как он ушел. Маме за него пенсию платили, но все равно на жизнь не хватало, и она после войны конюхом в леспромхоз пошла работать. Дома корову держала, овец, кур… Старшая сестра моя ей много по дому помогала. Мама нам куклы из тряпья шила, чулки штопала, одежу. Бывало, сидит под керосиновой лампой, штопает и вдруг завоет-запричитает в голос, видать, трудно сильно было, а мы ж не понимали этого. Испугаемся: мама, мама, а она уж перестанет, улыбается… А выть было от чего: ходили по дворам от сельсоветской власти, дань собирали с каждого — и яйца, и шерсть, и масло. Корову держишь, как мы, — давай девять килограммов масла. А мы все молоком съедали. Так мама купит на базаре это масло да отдаст его по разнарядке…Сундук продала, купила пуд муки — нас кормить… Летом мы всей семьей по 40-50 тачек травы косили для хозяйства: ходили за семь километров. Шоколадные конфеты я лет в 16 попробовала…

— Лидия Петровна, какой была эта деревня?

— Для людской жизни сделанная. Дворов пятьдесят здесь было, а в каждом — не меньше трех человек. В каждом дворе обязательно корова, а то и две. Школа была начальная, магазин, клуб, столовая, медпункт, контора леспромхоза, конный двор на 50 голов, не считая жеребят, от орса — свинарник, ферма. И работа всем была, и забота об всех была. Я свинаркой получала 111 рублей — это много было, не то что в школе техничкой — там мне 60 платили. Только ведь где ни работашь, вставать-то в четыре утра все равно — скотину в дому допрежь накормить: мы корову держали, бычка, телочку; овец штук 12, свиньи, поросята, куры, гуси, утки. А в сенокос и в три утра не рано встать — до работы все по хозяйству, а потом к мужу, на траву. До семи утра косили. На свинарнике у меня 16 голов было, тоже напыхаешься. У нас хорошо там было, чистО — из Москвы раза три приезжали наш свинарник смотреть!

— Ценили вашу работу?

— А как же — и грамоты давали мне, мотоцикл «Урал» дали: моя начальница, Екатерина Никитична Пестрякова, говорит, бери, мол, Лидь Петровна, машину — а куда, сам-то неграмотный, хоть бы уж на мотоцикле ездил. Ковер давали, машинку стиральну, две швейных машинки — дочкам потом раздала. Уважали труд. А сейчас дочка звонит из Ульяновска — она на швейной фабрике там, говорит, теперь работать заставили и по субботам, а получать нечего. Вторая на рынке продавцом у хозяина стоит — нога отнялась от такой работы-то. А третья где-то там в бане работат — никому из них ни мотоциклов, ни ковров не дождаться от хозяв.

— Смотрю, не нравится тебе сегодняшнее время.

— Дак, а цели жизни ни у кого нет: работашь впустую — все на прокорм, сходить некуда, власти никакой. Здесь сначала столовую и клуб прикрыли, потом медпункт, потом школу, дошла очередь до конного двора, коровника, свинарника, последним магазина не стало… Привозят для нас, богадельных, раз в неделю белый хлеб, 15 рублей булочка. И все. За уколом теперь надо в Ясашну Ташлу идти — не близкий путь, пять килОметров, утром по темноте сейчас ходить — ножик вострый, ничего не видать, дак, и там не ложут — надо ехать в Тереньгу: машину нанять — 500 рублей, а ехать — полчаса. Уж когда припрет, об деньгах не думашь.… Вот я помру, еще одна старуха здешняя помрет, и как не было Конь Обоза, словно и нЕ жил тут рабочий люд, словно и не надрывался на лесе да на скотине, словно в клубе не пел, не плясал… Неуж, все деревни в России в дачи превратятся скоро? А жрать-то чего станут люди?

— Петровна, спроси что-нибудь полегче. А сейчас ответь: у тебя-то какое образование?

— Я сначала здесь начальную, а потом — семилетку в Ташле закончила. Бывало, идешь пешком эти пять километров по колено в грязи… А зимой лучше было: до Ташлы дойдешь, старушки на краю греться пускали, потом уж дальше, в школу. После семилетки работать пошла на ленту на силикатный завод, жила там в общежитии. А в 18 замуж вышла.

— За здешнего?

— Конечно, мы в соседях жили. Александр Федорович Зайцев, мой муж, попал в Конь Обоз в 14 лет. Вот, считай, если он с 36-го, значит…

— …в 50-м.

— Они тоже в Солдатской Ташле жили, кроме него у отца с матерью еще шестеро, а есть-то после войны нечего. Тут объявили по селам вербовку в леспромхоз — ему родители и велели ехать сюда к тетке, чтобы с голоду не опух. Он молотобойцем в кузне начал, уж потом лесорубом взяли. Образования — один класс, но самоучкой выучился и читать маненько, и писать. Всю жизню с лесом: ловчее всех и деревья валил, и грузил обозы бревнами, а они ведь по полтора да по два метра — попробуй-ка в одиночку! В последние годы стропальщиком на лесопильном заводе работал — здоровый был, 115 килограмм веса! Ох, и работать молодец был! У него ничего из рук не вываливалось! На пенсию пошел, так саму большую получал — 130 рублей! Но и завод уже сгинул, и Александр Федорыч пятый год как помер от болезни.

— А кто же у тебя во дворе-то швыряется?

— Да ты что-о-о, это племяш мой, сын старшей сестры, которая померла. И брат его помер. Непутевый мужик племяш — 55 ему, а жил всю жизню на материнском горбе: не работал, пил, пенсии не видать ему, не то, что моему Александру Федорычу! Ну, взяла его к себе — руки-то золотые, хоть и башка деревянна. По хозяйству все делат, за кролями смотрит — их 30 штук у меня, питаю его, а выпить, слава те, Господи, — негде и не на что. Боязно мне одной-то: не то, что ворог нагрянет, а стану помирать — никто не придет. Племяш хоть дочкам позвонит — чай, приедут. Не спасут, хоть глаза закроют.

— Да брось, Петровна, тебе же всего 71 год!

— Да уж инфаркт был, обе руки ломала, ногу; ухо долбили по какой-то болезни… Дочки звали к себе в город, а как идти — я уж не хозяйка там буду и сейчас пока действую, а надоесть им успею еще! Ой, мамыньки, смотри, в огород козлы соседские нагрянули! Твари пырячие — побегу гнать, а ты Косте молока дай!

— ???

— Дак, вот он лежит, кот. Петровна, запыхавшись, вернулась минут через десять: атаку отбила. Костя вполголоса мурчал у меня на коленях, а я рассматривала фотографии. Вот погибший на фронте отец Лиды — 30 лет ему здесь, а выглядит на все 45; вот Лида, еще без детей, но по лицу читается: жизнь медом не станет; вот мать Лиды — в платке, в ситцевой «блузке» с кокеткой: потухшие глаза, рот в ниточку; вот еще сама Лида — ну, может, лет 40: платок, без улыбки; вот муж — костюм, суровое лицо; вот одна из дочерей, живущих в городе: крашеная блондинка, мощный макияж, но улыбки нет, и те же потухшие глаза…

— Лидия Петровна, ты когда-нибудь на море была?

— Да Господь с тобой!

— А в столице нашей Родины?

— В Москве, что ль? Никогда! Я в Ульяновске-то раза три была: боюсь — народищу, машин, потеряться не грех!

— Как считаешь, Петровна, жизнь свою грамотно прожила?

— Дак, Господь путь дает. Другой и пытается свою жизню шелком вышивать, а Гос¬подь последнюю нитку рвет: не так задумано было. А другой, как мы, в суровье обитается, да под его крылом: чего супротив на небесах написанного идти?

— Сложи лапки и помирай?

— Да нет — делай, что тебе дадено и принимай все со смирением.

— Как вы — гибель своей деревни, Конного Обоза?

— Дак, с тех, кто его погубил, кто сейчас губит деревню, спрашивалось и спрашиваться будет. Мы не застанем, правнуки увидят: слезы неграмотных у Господа тоже ведь на счету.

Людмила Дуванова