Человек он неулыбчивый, но не суровый – просто так жизнь сложилась, что улыбаться было некогда. Гражданской позицией тоже, вроде, никогда не отличался, а тут, в Павловке, проняло. О чем бы ни говорили, рефреном катится «плач» о дороге из Павловки до Жадовского монастыря. Обещала Петровичу и потому подтверждаю: эти 18 километров никуда не годятся – даже редакционный водитель Виктор удивился мастерству местных шоферов, предположив наличие на их машинах неких четырехугольных колес. С другой стороны, ни большое начальство, ни депутаты, ни случайные люди в деревню эту Барышского района сроду не показывались – зачем же хорошая дорога, коль по ней только деревенский люд ездит?

Тем временем Петрович перебазировал меня в комнату, тоже сплошь в коврах, и все порывался рассказать о какой-то необыкновенной мази, никак не желая брать в толк, что мне интересна его жизнь, а не чудодейственная мазь:

– Как все жили, так и я. Мне 9 месяцев было – мать умерла. Сначала отец пристроил меня к своей сестре, а у той – свои дети. Порастили, понянчились со мной немножко, да в два года в детдом в Бугульме сдали. Отец женился за это время на бабе с ребенком, потом свой сын у них народился, сводный брат мне, значит. Помню, лет пять мне было – это 49-й год, отец пришел забирать меня, потому что по деревне, как тетка потом говорила, слухи поползли, что первого родного в детдом сдал, а второго, вишь ли, воспитывает. Ну, видать, неудобно ему стало от людей, вот и пришел за мной.

– А дальше, как в фильме «Сережа», – на шею: «Папка, родненький»?

– Я стою у двери в кабинете, а отец, которого я в жизни не видел, – он же раньше не объявлялся, сидит за столом с директором. Директор уговаривает его не забирать меня: он, мол, здесь и образование получит, и специальность. Отец ни в какую – пока пенсию получаю (он с Отечественной инвалидом вернулся), я его потяну. А чего потянет? Пенсия тогда была копейки, мачеха – домохозяйка, а со мной в семье уже – пятеро. Короче, директор говорит: ну, тогда забирай. Я как это услышал, из кабинета пулей и стал вокруг детдома бегать. Он догнал, начал уговаривать, на загорбках до автобуса пер, а там далеко…

– Да неужели, Константин Петрович, в послевоенные годы в детдоме хорошо было?

– Ой, хорошо. Я до сих пор помню, как мы по двое с девочками почему-то спали, правая рука у всех должна была быть под щекой. Апельсин прямо целый воспитательницы приносили: почистят и дают дольками.

– А родительский дом с чего начался?

– Отец мельником работал, все время по деревням ездил, поэтому своего дома не было. Когда он с моей матерью жил, у него на станции Ютаза, недалеко от Бугульмы, был шикарный дом, под железом, несколько комнат. Но у них-то, кроме меня, было, оказывается, еще два сына: старший мой брат да средний. Старший с войны пришел без руки, пил, в тюрьме несколько раз сидел, короче, дом пропили.

– Как же отец без жилья-то?

– А он как приезжал в любой колхоз на мельницу, ему дом давали на то время, пока работал. Я уже подрос, когда они с мачехой купили маленький дом в селе, где деды-прадеды отцовы когда-то жили. Тогда было 116 дворов, сейчас 15 домов там осталось.

– Мачеха была точно по сказке?

– Я все время хотел в детдом, и отец тоже мечтал сдать меня обратно, наблюдая наши разногласия с мачехой. Сводный братишка был пухленьким, полненьким таким на лицо, а я – худощавым: все время недоедал, ходил в хэбэ с заплатками. Я и в училище строительное пошел после 7 класса, чтобы никого из них не видеть. Первое, что купил на самостоятельную зарплату, – рубашку и костюм. И до сих пор не люблю от кого-то зависеть – люблю сам быть хозяином. На всю жизнь осталось у меня неприятие мачехи. Отец умер, когда мне 16 было. Долго спустя, мачеха мне сказала, что отец перед смертью велел ей привечать меня, если приеду.

– Чему в училище научился?

– О-о-о! Семь специальностей у меня: плотник, столяр, жестянщик, печник, слесарь по ремонту электрооборудования, швейных машинок, изолировщик-обмуровщик.

– А это еще что?

– Да трубы паровые изолируешь, чтобы не охлаждались.

– И вот в итоге Константин Петрович Пензин сидит в обнимку со своими семью специальностями в деревне и с ними же гуляет по лесу.

– Если бы мой возраст брали на вахту, я знаешь сколько бы зарабатывал! Здесь вон мужик трактористом работал, в Ленинград на стройку уехал, так за два месяца сто тыщ привез!

– Что, Петрович, жаба задушила?

– Меня-а?! Да я столько зарабатывал на Камчатке да на Курилах, что им и не снилось!

– Ну-ка, ну-ка, отсюда поподробнее.

– Отсюда не получится, надо сначала про армию вспомнить. Три года и два месяца я в Германии служил.

– 62-й год, 17 лет только после войны.…Отличалась тогда ГДР от СССР?

– Я все проклял, что туда попал: не то что в самоволку, в увольнение ходить не было никакого желания.

– Почему?!

– В воскресенье идешь в увольнение, ни одного человека на улице ты не увидишь, магазины все закрыты, вечером – тишина, топот солдатских наших сапог за километр слышно. Ни одной немки, ни пьяных, ни трезвых – никого, все попрятались. Я и ходил поэтому в увольнение за три года два раза. Что запомнилось – это дороги. Идеальные! Там три дома в поле фермерских, а от них до города, насколько глаз видит, асфальт блестит, как зеркало – ни одной складочки нету! Вот дурак, сейчас думаю: надо было на сверхсрочную остаться, на немке жениться, жил бы поживал. У нас некоторые так оставались.… Когда я год в Германии отслужил, сапером, меня послали оттуда учиться на сержанта в нашенский Чебаркуль. Целый эшелон везли, почти тыщу человек – каждая часть направляла по 15-20 солдат: ты не представляешь, сколько нас в Германии было! Три месяца мы учились, и так радостно было, что ты дома, а не у этих немцев. В самоволку ходи сколько хочешь, увольнения опять же. Одно слово – дома!

– А по-настоящему, выходит, вернулся в СССР только в 65-м?

– Ну, да. Подарков накупил на сержантские марки. На 25 марок я мог купить две шикарные рубашки. Перед демобилизацией купил ковер, а на нем – три богатыря: ну как на «Родной речи». Посмотрел в казарме, а сзади на ковре бумажка: город Казань! Туфли купил шикарные – опять город Казань. У меня полный большой чемодан был набит: и скатерки всякие, и платки, и костюм себе. Ковер, думаю, брату подарю, скатерки – дочери мачехиной… А в итоге все добро отдал двоюродной сестре, дочери той тетки, которая меня в младенчестве нянькала. Сестра и зазвала меня тогда в Душанбе – там уже жила. Но мне приглянулось в тех краях ненадолго – жара достала, хотя зарабатывал хорошо, ремонтируя швейные машины на трикотажной фабрике. Уехал в мае в Башкирию, в город Октябрьский, но долго там не задержался. В январе по оргнабору уже ехал на Дальний Восток, где в Приморье, в Славянке, строился судоремонтный завод. Поселили в бесплатной общаге для строителей, которая размещалась на пароходе «Советский Союз» – выше пятиэтажного дома, длина только 125 метров. Он свой срок отслужил и стоял у пирса на воде: трап, дневальные, как положено. Нас, троих из Башкирии, поселили в самый низ – на палубе мостки, скрытые водой, крысы бегают, в иллюминатор море стучится. Я говорю – нет, парни, конура с водой не для меня. А все подъемные мы уже прожрали, трудовые книжки у нас сразу забрали.

– И?

– Сбежали мы сразу в другой поселок, пришли в отдел кадров и устроились без трудовых на рыболовецкие судна – все по отдельности. Зима была – ловили треску, кальмаров: мне эта еда сразу понравилась. Через два месяца приехали мы на Курилы, а там девушек вербованных! Заводы на острове Шикотан не простаивали – весь Союз консервами снабжали. Когда госсистема разрушилась, все заводы позакрывали, люди уехали, остались только пенсионеры. Сейчас наши капитаны-частники ловят рыбу, но сдают ее в Японию.

– Долго рыбу-то ловил?

– На Шикотане и списался на берег – узнал, что строители нужны. Рыбаком мне быть не понравилось. Построил там свой дом, потом его продал и уехал снова в Башкирию, а в 72-м вернулся в Южно-Курильск, на остров Кунашир. В 73-м познакомился с Любой, моей женой – она по оргнабору работала на консервном заводе. Я плотником работал, а их с завода присылали строительный мусор убирать. Ей 20 было, а мне – 29, надоело холостяковать. В 74-м дочь родилась, через 16 лет – вторая. Я работал уже по ремонту телетайпов в аэропорту Южно-Сахалинска. А в 95-м приехали сюда, в деревню Павловка, на материк. Отстроили дом, но закончились деньги. Через год вернулись опять на Кунашир и работали там до 2000 года.

– А чего ж так скромно – в деревеньку?

– Мы бы с женой миллионерами были, если бы не катались каждый год по всей России – мы с Курил в Сочи купаться летали, кушали только в ресторане. С другой стороны, можно было и в Ульяновске двухкомнатную квартиру купить, но мне не нравится жить в городе. Да и сидеть на лавочке пенсионерской не хочу: здесь все-таки лес, природа. Вот, травами занялся. Вспомнил, как меня на Курилах от гастрита вылечили корнем травы кровохлебки.

– От нечего делать стал народным целителем?

– Да какой я целитель! Никаких новых рецептов не придумываю – пробую на практике хорошо забытое старое. Ну, давай, про желтковую мазь расскажу!

– Про ту самую, чудодейственную? Слушаю.

– Надо сварить вкрутую три яйца, желтки положить в обычную консервную банку, размять и поставить на огонь. Лучше, если это будет на воздухе – пойдет неприятный запах. Скоро желтки начнут плавиться, и из трех желтков получится приблизительно две столовые ложки мази, которой вполне хватит, чтобы вылечить за три-четыре дня большой ожог или гноящуюся рану, причем так, что не останется никаких следов. Во всяком случае, врачи из Жадовки это уже наблюдали и подтвердили.

Когда Петрович рассказал все-таки про мазь, он как-то поскучнел и весь ушел в прошлое. То ли СССР вспоминал, то ли нас проклинал, что столько времени отняли. Пытался накормить салатом из папоротника, но Любаша сказала, что он давно закончился. Сошлись на том, что следующей весной приеду пить квас из осиновой коры. А почему бы и нет – не на Курилы же приглашают!

Людмила Дуванова