Сергей Иванович в свои 82 искренне считает, что в жизни ему очень везет. Может, и так: в военные годы при всем голоде-холоде остался жив; не имея ни одного класса образования, в срочную дослужился до сержанта; вырастил пятерых сыновей; излечился, по его словам, восемь лет назад от рака; после смерти жены снова счастливо женился; иногда продолжает баловаться 24-килограммовыми гирьками; даже то, что сейчас он, Бардин, — третий по старшинству в родном селе Оськино Инзенского района, придает течению его жизни особый смысл.

В чистеньком, уютном доме нас явно ждали. Не успели порог переступить, как Сергей Иванович напомнил жене: «Машенька, люди с дороги, стол накрывай!». Машенька, седая и стройная, в праздничном строгом платье, исчезла на кухне. Чай, как и торт, был вкусен, а хозяин дома — гостеприимен и открыт. Тут же с гордостью сообщил, что жена моложе на 10 лет, вдовствовала, как и он, у нее тоже пятеро детей, и имя то же: Машенька. У Машеньки девять внуков и два правнука, а у него — четыре внука и четыре правнука.
— Сергей Иваныч, когда мальчишка в мужика превращается?
— Когда из родительского дома уходит. Я как с армии приехал, поженился и ушел в голое поле. У меня был солдатский бушлат, у Маши покойной — соломенный матрас. Мне даже родные говорили: «Ты нищий, ты никто не будешь». А я прожил 10 лет, и машину купил, и построился, и стали родные говорить: «Разве он будет с нами, он богач!» Богач — на свои руки да голову. Я до армии, до 20 лет, не читал, не писал. А когда забрали в сержантскую школу, помаленьку-помаленьку стал учиться писать, читать стал! После армии каждый вечер до 12 ночи книги читал — Маша, покойная моя, все говорит: «Сергей, как так, мы строимся, у нас дела, а ты с книжками сидишь…» Это ведь как пьянка была — не только читаю, я же потом все рассказываю, чтобы и другие радовались, новое узнавали. В сравнении с сегодняшними парнями мы очень другими были. Сейчас слоняются по деревне — ни работать не хотят, ни в армию, ни жениться, ни ответственности ни за кого держать. А оглянуться не успеют — старость подойдет, и что тогда? Старость хороша, когда до нее в трудах и заботах дойдешь, поэтому я и радоваюсь каждому дню — на природу ездим, на Юлово с ночевкой, выпьем немножко, поем, пляшем…
— Судя по советским фильмам, село и до войны только и делало, что пело и плясало.
— Не верь никогда! Село стонало и работало за палочки. Здесь колхоз был, «Одарямо», с мордовского — «Новая жизнь». Вот в этой «Жизни» отец с матерью и работали — они проворные были, жизнерадостные, любили друг друга. Тогда через каждый дом если не гармошка — балалайка: тяжесть-то легче становится от ужасного веселья. В клубе кино крутили. Село огромное было — в каждой семье росло по 7-10 ребятишек. У мамы шестеро померло, а мы, пятеро, выросли, не захотели, видать, раньше жизни в землю. Потом отец стал в колхозе начальником по животноводству, а мама осталась обычной работницей: серп в руки — и в поле. Это уж когда потом ей стали шесть рублей в месяц платить, а так-то — трудодень, и все.
— Как же получилось, что при отце-начальнике ты в школу не ходил?
— Работал тоже. Пошел, было, в 40-м году, а тут уж и война. Отца — он с 1903-го был — взяли на войну в 41-м. И всех его трех братьев забрали. Все погибли. Я вот знаю, что из Оськина ушло 600 мужиков и парней, а возвернулось 62. Отец сначала был в лагере, в Труслейке, мать, у которой к июню младшая девчонка родилась, сколь могла, ездила к нему. А потом осталась с нами пятерыми: четыре мальчишки и ужасно маленькая девчонка. В 42-м брата старшего забрали, он с 25-го был. В 45-м вернулся такой раненый, практически без руки: разрывная пуля. В войну, помню, проснешься — мы все на печке спали, — а у матери голова в печку засунута, и кричит-плачет она в эту дыру черную… Чтобы мы не пугались. Ей в 41-м 34 года было… А я в 44-м на фронт решил бежать, искать отца — мать стала плакать: ты самый старший остался, не выживем мы без тебя! А получилось так, что из всей семьи только я живой поныне… (Плачет).
— Как в войну осиротелой семьей пытались жить?
— Мать в колхозе работала, а я за няньку был — один брат с 35-го, другой — с 37-го да малютка с 41-го. Посадим ее в лукошко, она плачет, есть хочет.
— И как выкручивались?
— Хлеба нажуем, в тряпку завернем да ей в рот и запихаем.
— А разве был хлеб?
— О-о-о! Рецепт такой — одинаковый и в войну, и после войны. Целый день в лесу собираешь липовые листки, дома — на печку их, сохнут до тех пор, пока не начнут черви белые толстые лазить. Мы их выкидываем, мать протолчет листья, соединит с сухой лебедой, а основа «теста» — белая глина, мать за ней в карьер ходила. Мать вынет хлеб из печки: вот, саратовский калач детЯм готов, ешьте! После на двор по большому сходить мученичество одно было… Если бы не корова, не выжили… А тут нищие в селе появились, наши же: каждый день два-три человека к дому подходили — подайте ради бога! Кусочек такого глиняного хлеба только и могли дать. Ну, по осени, может, одну картошечку… Мученица, терпеливица мать у нас была — в 42-м она ведь одна совсем с нами осталась. Есть если передых от колхоза, идет тут же, милая, в Инзу пешком — кому дрова порезать-поколоть, кому забор поправить. Все за кусок хлеба для нас.
— А чем Сережа помогал?
— Молоко продавать в Инзу ходил и в колхозе работал. Две-три трехлитровых бутыли с молоком, четверть называлась, повесят на меня, и айда в Инзу. Не от излишков продавали — от бедности. Кусок настоящего хлеба за бутыль давали. В любую погоду в лаптях — я лапти носил до 17 лет. В колхозе и колосья собирал, и мотыжил, и полол: всякой зелени много сажали, но все на фронт отправляли. За хорошую работу иногда давали 300 грамм муки в месяц. Или две палочки вместо одной рисовали, если муки не было. Первый-то год войны еще прожили, а с 42-го началось голодование. Чего греха таить — крали колоски с поля, хотя знали, чего бывает за это. Домой принесешь, мать в ступе истолкет, напреподобие муки получается. Мякину ели — вкусной казалась: ее дед, материн отец, ловкий старик, по знакомству на мельницах добивался. В 43-м зимой мы ходили пешком с санями за 40 километров за горохом, овсом…
— Для себя?
— Да что ты(!) — для колхоза, а он на фронт отправлял. Сани на себе тащили. Обозы большие были, до сорока подвод. Женщины не выдерживали — от тяжести и голода в обморок падали, но никто и горсти зерна не мог из мешка взять, боялись, что сразу посодют. Дед, пожалемши меня, сказал матери, что работать я по-прежнему на семью свою буду, а жить-питаться у них. По ловкости своей, хоть и пожилой, за 60 лет, он посправнее жил. Его в улице так и звали: хитрый Емелька. Корова опять же у него была. Так я и выжил. А вообще-то как начал в 12 лет работать, так еще в 72 года ходил на калым со своими детями в Инзу.
— Это как?
— Кому дом строили, кому — полы: я столяр хороший; мог и кирпичную работу делать, и печи класть. У меня сыновья хорошие, я им благодарен — никогда не приходят ко мне требовать чего-то, не так воспитаны. Вот в этой комнате, где сидим, нас семеро жило — пристрой потом уж сделал. Здесь мой верстак стоял, над ним керосиновая лампа висела. Я работал столяром — кому рамы делал, кому — комоды, кому — столы, приезжал поздно, часа в два ночи. И опять под лампой с деревом работал. Правильно какой-то умный сказал, что только труд облагораживат людей. А для мальчишек своих, чтобы к труду да терпению приучать, у меня ремень всегда в переднем углу висел. Уйдем раным-рано с Машей покойной за 25 километров в лес сено косить — я держал до пяти голов КРС, свиней, коз — знаем: как взглянут на ремень, так и отпадет охота напаскудить в доме. А за хорошее поведение не грех и конфетку дать.
— А ты сам много в жизни конфет видал?
— Первый раз — в армии. Получил 225 рублей как помкомвзвода и взял килограмм конфет. Мне 22-й год шел. Помню, длинненькие такие были конфеты с вареньем, в обертке. И я их все съел. Со мной даже плохо было. Аж рассказывать стыдно… Бог, видно, над таким дураком посмеялся да и стал меня опасывать всю жизню. Я ведь от рака излечился!
— От него не излечиваются, Сергей Иваныч.
— О-о-о! У меня четвертая стадия была, в Ульяновске в раковой больнице валялся, уколы страшенные японские мне делали — ничего не помогало. А по совету московского мудрого врача стал целый год принимать каждый день по сто грамм — половина водки, половина растительного масла, и рак этот отполз из организма! И теперь вот живем с Машенькой и ужасно радоваемся жизни!

Людмила ДУВАНОВА

http://www.narodka.com/date-28.07.2011/section-social/news-5739/

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.