Супруги Дерябины из Криушей начинают рассказ с самого главного, как они считают, события: в июле губернатор вручил им вместе с почетной грамотой медаль «За любовь и верность» — как-никак, а Клавдия Викторовна и Александр Васильевич вместе уже 63 года!

Мне же удивительно другое — не могу понять, как все эти десятки лет можно было практически прожить на реке. Не У реки, а НА — на барже.
А Клавдия Викторовна не совсем понимает мой вопрос:
— Я в 1928-м родилась, а с 29-го родители уже плавали вместе со мной и братом Сашей — он постарше был на год. Родились мы оба на берегу, в селе Синеньком Саратовской области, да дом в пожаре сгорел. Папа бросил работу горняка, оформился вместе с маминым братом на реку, а уж потом всех нас взяли. Где мы только не были — Волга вся, Кама вся, Ока, Дон, Вятка, Ветлуга, Вишера… Папа сначала матросом плавал — ему на начало реки всего 22 года исполнилось, потом шкипером — только у нас не самоходное судно было, а баржа, которую буксирует пароход. На барже все есть: и каюта, и кухня, и баня — у баржи 86 метров длина, 4,5 — вышина, 14,8 — ширина, грузоподъемность — 2,5 тысячи тонн. Папа, кавалер ордена Ленина, умер в 56 лет, и на берегу у него так и не было никакого жилья. А мама, которая всю жизнь матросом проплавала, как и я потом, самостоятельно заняла комнату, хозяйка которой умерла. Маму пришли выселять, а у нее в углу — портрет Ленина чуть не в полтора метра. Она и скажи: выносите, мол, сначала Владимира Ильича, а потом и я выйду. Делегация посмотрела друг на дружку и ушла. А мама осталась. Она в 90 лет умерла.
— В их родительских семьях кто-то имел отношение к реке?
— Никто. Папа своих родителей вообще не помнил. Знал, что отец у него был художник, церкви расписывал, да упал из-под купола и разбился насмерть. И маму не помнил. Одним словом, сирота. А мамины родители — обычные крестьяне. Дед, правда, еще и рыбачил много — они в 10 километрах от Каспия жили.
— Помните начало войны?
— Конечно. К тому времени мы с братом уже несколько лет были на берегу в Астраханской области, у бабушки с дедушкой. Тогда с девяти лет в школу записывали, но меня взяли в восемь, учились с братом вместе. Так что к началу войны успели 6 классов окончить. Мама тем летом тоже была с нами на берегу, а папу, после зимовки в Криушах, пароход как раз повел вниз, в Сталинград. И папа дал маме телеграмму: приезжай с детями, а то меня в армию берут. Мы приехали в Сталинград, а оказалось, что всем с водного транспорта дали бронь. Так мы все и остались на барже.
— Конец июня 41-го. Что это было?
— Нас забуксировали и повели в Астрахань — переоборудовать баржу под транспортировку мазута. Пришли туда, а там эти переборки некому делать. Нас обратно. Так мы в Сталинграде стали курсировать между берегами — до самой осени перевозили в Заволжье скотину, которую успели угнать из Белоруссии и Украины.
— Еда еще была?
— Рыбу ловили удочкой в Волге, а хлеб уже по карточкам. Ближе к зиме нас планировали убрать в Ахтубинск, но мы не дошли до затона, зимовали прямо на Волге, во льду. Мама была беременна младшей сестрой — она родилась в 42-м — и ходила по льду в деревню: то пшеницы принесет, то картошки. Голод сильно ощущался. Мы с братом маленько припухли — на детей же не было иждивенческих карточек. Меня оформили на работу только в 43-м году, судно зимой охраняла, ружье выдали. А брат с 15 лет ремонтом занимался. Ходили, правда, пешком в Ахтубинск, там для нас в столовой были «комсомольские» обеды, бесплатные — водичка с овсянкой или перловкой, но не досыта.
— Чем обозначилась весна 42-го?
— Баржу поставили ненадолго на ремонт, потом загрузили солью, и мы повели ее на Каму, на военный завод. Возили соль и в Чапаевск Самарской области, тоже на такой же завод. Позже мы уже стали военной баржей, нас замаскировали, и военный пароход водил нас из Дзержинска и Горького с военным оборудованием под Сталинград. После Сталинградской битвы возили из Заволжья в город песок. Тонны песка. Десятки тонн.
— Зачем?
— Трупы фашистские зарывать. Когда по ночам разбирали завалы из убитых, наших в могилах хоронили, а для фашистов овраг огромный нашли — их всех туда, а сверху-то как раз и надобился песок. Все лето во­зили! Да в самой Волге сколько трупов плавало! Но ведь хочешь жить — ко всему привыкнешь. Мы с братом, чтобы на пропитание заработать, вылавливали бревна в Волге, пилили и носили вязанки в Сталинград на базар. На это можно было купить пол-литровую банку муки. Пошли 9 мая в 45-м, а на базаре — шум, крик, а мы не поймем, в чем дело. Тут нам говорят: война кончилась! Мы побросали вязанки да назад. А вскоре наша баржа от ветхости затонула. Пригнали пленных немцев, они из нее построили бараки для нас. Когда мы в 48-м с Сашей поженились, хотели в Сталинграде остаться, до 50-го года ждали, когда квартиру дадут. Обещали как детдомовцу, воспитаннику порта, механику, комсомольцу. Он в самые сталинградские бомбежки на переправе работал, людей на ту сторону Волги перевозил… Все забылось. Вызвали — прокурор едет к нам, квартиру ему отдадим, а тебе — потом. Саше стало обидно, он рассчитался, и мы уехали снова на баржу, плавать.
— А как вы с Александром Васильевичем познакомились?
— На воде, в 44-м. У меня в Сталинграде подружка была, она нас и познакомила. Он на пароходе работал, я — на барже, так и переписывались до 48-го, иногда, когда мы с грузом приходили в Сталинград, встречались. Он на гитаре хорошо играл и пел хорошо. Когда первое письмо написал, сразу попросил фотографию прислать. Мы зимой 45-го стояли в Городце Горьковской области, иди да фотографируйся, а денег нет. И тут мама нашла чьи-то карточки на растительное масло. Мы продали эту чекушку масла, и так я смогла Саше отослать фотографию.
— Свадьба была?
— Откуда! Ни одной свадьбы у нас не было — ни первой, ни серебряной, ни золотой, ни тех, что между ними или после. Он приехал, забрал меня с баржи, а мои родные дальше поехали. Мама ему в подарок сатиновую белую рубашку сшила, мне — платье, дала в приданое сундук, зеркало, тумбочку и несколько казенной посуды.
— А у Александра Васильевича из родных — никого?
— Он с 27-го, в три с половиной года в детдом под Сталинградом попал. Голод в Поволжье в 30-е годы был, а детей в семье — трое. Отец Сашин насыпал в карман зерна и принес домой. Мать горшок с зерном в печку сунула. А кто-то ушлый уже стукнул, что целый карман зерна украден. Пришли с обыском. Все облазили — нет. Перед уходом один и говорит, мол, в печке не глядели. Поглядели, и больше отца никто не видел. Мать моталась-моталась с ними, однажды утром ушла и исчезла. Самая маленькая за этот день умерла от голода, а Саша и старшенькая выползли из землянки, их увидели и забрали в разные детдома. Они навсегда потерялись, хотя Саша сестру полжизни искал.
— А общую свою жизнь как строили?
— Как все. Всех детей на барже я рожала — мама роды принимала. Потом Саша выучился на шкипера, и ему самому дали баржу. Но к этому времени у нас были уже все пятеро детей.
— Когда же наконец вы дом на берегу-то обрели?
— Детям в школу ходить, а мы их — в интернат, работу же не бросишь. Тем более вышел запрет детям на баржах жить. Стала я по начальству ходить, квартиру просить, даже в газету «Правда» писала, в ЦК профсоюзов. Начальство Волжского пароходства в конце концов решило все-таки дать большой семье квартиру в Криушах. Приезжаю в завод с бумажкой, директор вызывает коменданта, а тот говорит: «А я квартиру уже отдал, здесь с тремя детьми приходили». А у нас-то пятеро! Нам дом сначала сняли в селе, уж потом — двухкомнатную квартиру без удобств предоставили. Окончательную, вот эту, квартиру нам дали в 81-м году. Но младшие дети все равно в интернате жили — одних же дома не оставишь.
— Когда плавать перестали?
— В 87-м, когда Саша пошел на пенсию. А до этих пор — вся жизнь на воде прошла. Саша в 15 на реку пришел, а я, считай, с годовалого возраста на ней жила.
— Не скучно на берегу?
— Да во всем своя прелесть есть. Сейчас никто не стал бы плавать при тех условиях, что мы тогда. Теперь в день на питание 150 рублей тратят, а нам давали 25 рублей на месяц. Даже детей летом по пути не разрешали домой завезти.
— Александр Васильевич, а той, прежней Волги, не жалко?
— Она красивая была. От трех до семи километров шириной. Что человек ни сделает, все не так. Тогда — войну не имею в виду — пароходы с людьми не тонули: и дураков было меньше, и спрос больше. Поизмельчало все…

Людмила ДУВАНОВА

http://www.narodka.com/date-04.08.2011/section-social/news-5798/