Сегодня, нарушив все правила жанра, я расскажу о командировке в Ясачный Сызган с конца. Потому как общение мое с Кузьмой Ивановичем и Александрой Тимофеевной Твороговыми завершилось невероятным образом — их дочь Валя, приехавшая к родителям, как всегда, в «пенсионный» день, стала страстно убеждать стариков, что я — воровка.

Безответные вопросы
Не помогли ни редакционные «корочки», ни диктофон, ни фотоаппарат — Валя записала даже номер нашей машины и стала кому-то звонить по телефону, неоднократно повторяя, что у нее есть «свидетель» — местная почтальонка, принесшая старикам пенсию. Кузьма Иванович, чуть не плача, просил дочь «не делать пакостей людям, приехавшим из самого Ульяновска». Но Валю несло, как Остапа: зажав в руке стариковские пенсии, она метнулась в сени — видимо, прятать деньги. У меня было еще много вопросов и к 83-летнему Кузьме Ивановичу, и к его 84-летней ослепшей в старости спутнице жизни. Но! Были и нервы, и самолюбие. Кузьма Иванович вышел на крыльцо — проводить. Все извинялся за дочь, благодарил за разговор — «никто ведь меня никогда не слушал, как ты» — и махал рукой вслед, пока рядом не «выросла» Валя. Видно, эта идиотская ситуация так прошлась по мне, что наш редакционный водитель Виктор Иванович, поперхнувшись сигаретой, осведомился, не дали ли мне там яду. Когда я обсказала ситуацию, Иваныч философически посоветовал «завязывать» с копанием в стариковских жизнях, покуда кто-нибудь из чувства «революционной справедливости» не тюкнул мне в деревне по темечку. Но перевести все в шутку нам так и не удалось. Безусловно, я понимаю действительную заботу Валентины о стариках, об их жизнях и их деньгах, но когда об удостоверении она говорит, что «можно сейчас любое сделать на коленке», я теряюсь. Потому что — можно. И потому что правда — стариков грабят и убивают. Два вопроса, однако, остались без ответа: почему администрация Лапшаурского сельского поселения не предупредила стариков о нашем приезде и как поступать, когда в тебе видят вора.

Новый «господствующий» класс»?
Встречаются такие русские старики, на которых взглянешь, и щемит сердце — уходит целая эпоха неизвестной нам жизни; на очереди — следующие, которые также никого не интересуют. Государство в каких-то полуобморочных судорогах пытается вспомнить и задобрить то одну категорию своих граждан, то другую, а получается все хуже. И наши, и иностранные политики уже заговорили о «новом гегемоне — стариках и старухах». Любимый молодежью всех континентов Билл Гейтс заявил прямо: «Образование приносят в жертву пенсиям и здоровью стариков». Гейтса бы да в Ясачный Сызган…
У стариков Твороговых собственный дом: комната метров 20 и кухня. В комнате — железная кровать начала 50-х, диван, сундук, стол, телевизор и несколько табуреток. В красном углу — иконы, задернутые тюлем. Оба старика напоминают высохшие осенние листья, которые, несмотря на ветер, еще удерживаются на ветке. Кузьма Иванович рассказ о любом отрезке своей жизни завершает изумленно потерянно: «Вот как жили!». А как жили?

Дом
— Этот дом я на месте родительского построил. У меня в кармане было теми деньгами 11 рублей, а дом изломали. Пришли дядья: один — брат материн, другой — зять: мол, не изломаешь — не построишь. И в самом деле: дверь ломом открывалась, такая перекошенная была, пиннешь ногой, чтобы лучше закрыть, промахнешься, а нога через стенку — в избе. Я тогда на «железке» в Сызгане грузчиком работал, частенько на калым оставался: ну ведь хочешь дом — что «левый» вагон с комбикормом не разгрузить, денежки-то сразу в карман! Я полседьмого утра уходил, в два часа ночи приходил. Зато мог пять рублей в день нанятым рабочим платить. Дом-то хороший, правда? Ему уж больше полста, а крепкий! Обе дочки тут выросли, на полу спали — всем места хватало. Вот как жили!

Школа
— В тридцать шастом мать к школе лапти мне огорила, пустила в первый класс. Я до 15 октября учился. А дальше ходить не в чем. Хоть бы стара кака фуфайка была — я бы оторвал от ней рукава, зашил бы один край, да и на ноги, словно валенки. Дак ведь не было фуфайки! В 37-м опять в школу пошел, опять в первый класс, а к холодам — опять носить нечего. Учительница к матери пришла, а мать говорит: «Я бы рада его учить, да ходить не в чем». Все мое образование — полтора месяца. От военкомата после войны хотели на курсах за месяц научить, как за четыре класса, чтобы в билете писать «начальное образование». Всем так и писали. Но ведь это фантазия — за месяц четыре года изучить?!

Семья
— Мать, Евдокия Гавриловна, была с 1885 года рождения, а отца, Иван Михалыча, не помню — он помер, мне четыре годика было. В голодный год сижу на завалинке, а его на лошадЕ хоронить повезли. Брат остался с 21-го года (потом на войне погиб), сестра с 25-го (простудившись, год лежала и в 15 лет померла). В 41-м мы с матерью вдвоем остались. Большой разницы в жизни, что до войны, что в войну, я не нахожу. Мать и тогда, и тогда ходила драть липовы листки, сушила и лепешки из них пекла. Поначалу оне доржатся, а высохли — и рассыпались. Трудно их есть. Все население ходило с мешками за семь килОметров за листьями. Мать, как колхоз образовался, имени Молотова, туды работать пошла. Я в войну тоже в колхозе приработался. На трудодень сто грамм зерна давали. Вот как жили!

«Лишний»
— В 49-м году 28-й год брали в армию — я в Ульяновским медкомиссию проходил: признали порок да расширение сердца. Нас, базарносызганских, троих вернули — у них написано в карточке все, как надо: по болезни, а у меня — «лишний». Меня в военкомате постучали по плечу: у нас, Творогов, лишних нет! — и гоняли по комиссиям 50-й, 51-й, 52-й, 53-й год. Только в 53-м отдали военный билет: хватит тебя мучить! У меня пять приступов сердечных предсмертных было, один — на производстве, и четыре — дома.

Жена
— Мы с Шурой поженились, ей 25 было, мне 24. Как бы спала Шура при моЕм приступе, я бы не встал. А она меня в 53-м как начала трепать из стороны в сторону, чуть не полчаса трепала; в 55-м то же самое — а я уж слышал каке-то детски голоса, уж туды хотел, ан нет, Шура дотрепалась до того, что я в сознание вошел. И все — без лекарствов, одним женским сердцем. Она всегда заботлива така была — отец на фронте сгинул, у матери пятеро остались, Шура тоже неграмотна, тоже в колхозе и в войну, и после тяглась… Вот как жили!

Война
— Мужиков-то всех побрали, я пошел в Молотова на лошадях работать. Чо, нам по 13 лет, хомуты-то не наденем: вставали на телегу соседскую. Запрягешь эдак лошадь да начинашь пахать. У нас бригадир был, дядя Тимон, за 60 уже, приедет, начинат с нами говорить, а мы — чего у тебя, дядя, глаза слезятся, болят? А он и отвечат: нет, мол, глаза не болят, я, на вас глядя, плачу. А чего плакал? Мы, пацанва, в поле выходили в шесть утра. И до поздней ночи. Все лобогрейки наши были. На весь колхоз одна прицепная комбайна была — остальное все за мальчишками да за бабами. Зимой я солому отваживал к ометам. Зерно карманом крал — это правда: мать кашу сварит, вот и живу. Один вопрос мучат: зачем наше зерно Гитлеру перед самой войной отправляли?

Память бабы Шуры
— За год работы, осенью, давали по 100 грамм зерна на трудодень, как до войны. Только трудодень какой- то не тот получался: может, что дети мы были? В общем, неполный мешок за год я зарабатывала. Кашу на воде варили. Но ведь не померла! Все ели лепешки лиственны! А пока придешь на поле полоть — их есть нельзя. Спасибо колхозу Молотова, колхозникам давали по 25 соток земли — картошку сажали. А у рабочих, кто на производстве, только огороды мелкие были. Кому плоше, загадка. Мы на сотках и просо сажали, мололи потом на мельнице, а рабочие… С другой стороны, им в войну хлебные пайки давали, а нам — ничего. Все ходили, как сухари — картошку мерзлую, недобранную колхозом, собирали. Найдешь две штуки за день-то, не больше…

Спасибо Маленкову
— Мать, Евдокия Гавриловна, померла в 58-м году. Отдохнула маненько от трудов, когда я взрослым стал, корову купил — это ж больше, чем машина в селе! (Встревает Александра Тимофеевна): «А налог-то какой был, неуж, Кузьма, не помнишь?! Это сейчас в селе человек 150 живет, а тогда — полторы тыщи! Каждый двор облагали сельхозналогом: 230 литров молока сдать, 40 кило мяса, 100 яиц, три центнера картошки да денег 700 рублей!!! Нет у тебя живности — иди и покупай у кого хошь, но государству отдай! Не можешь — все погреба прошерстят, нет ли там чего заповедного! Спасибо Маленкову, отменил это живодерство, а то и сейчас, поди, брали бы! И взять бы вилы в руки, дак ведь посодют!

Чем сердце успокоилось
— Грузчиком в 50-м ушел я работать — там деньги платили. Чуть не 18 лет проработал. А потом кочегаром на паровых котлах на древзаводе. А если уж по правде, Россия никогда лучше не жила, как сейчас! Если бы Столыпина не убили в театре, мы уж, наверно, все Америки обогнали! Одного я ненавижу — Сталина: при нем пикнуть невозможно было. Скажи чуть что — 10 лет. Сейчас вот пикай, и ничего!
— Кузьма Иваныч, а своей жизни не жалко?
— Это ты как?
— Ой, Кузьма Иваныч, Кузьма Иваныч, может, ты — святой?
— Другие святые: из села на фронт взяли 250 человек, вернулись — 18. Да и те — два-три года… и померли. Живу ведь за чужой счет. И знаю это. Но ведь не виноват, что войну ребенком встретил!

Людмила ДУВАНОВА