Обычная командировка в Павловский район на глазах превращалась в какой-то «революционный этюд». И село — Октябрьское, и колхоз, который когда-то был здесь, по-простому звался «карлмаркс», и мой сегодняшний герой, Виктор Павлович Фомин, родился 7 ноября, правда, через 12 лет после Великого переворота, и 50 лет состоял в КПСС, и работал всю жизнь так, что почетными грамотами с ликом Ильича или с красной звездой можно красиво оклеить все стены его небольшого домика.

Палыч и «опиум»
К нашему приезду Виктор Палыч готовился тщательно: когда я вошла, он, стоя посреди комнаты, возился с непокорным галстуком, а пиджак, увешанный трудовыми медалями и значками «Ударник труда», ждал своего часа на кресле. Среди сияющего «иконостаса» скромной чернотой выделялся орден «Трудовой славы» 3 степени. Наконец огромный человек (язык не повернется назвать его стариком) — рост 182, вес за 90 — окончательно облачился в парадную одежду, сел за стол и приготовился говорить парадные слова. Уверенно сломив сопротивление «врага», минут через десять я вышла на простор разговора о жизни.
Оказалось, село прежде звалось Безобразовкой. Как раз напротив Фомина, там, где сейчас длинная и невзрачная жилая двухэтажка, стояла красавица-церковь, родом чуть ли не из XVIII века («сам Суслов восхищался», придушенным шепотом похвалился Палыч), которую, поимев вначале как клуб, потом — зерносклад, «октябрята» окончательно убили и взорвали на клочки в 70-е годы прошлого века. Сам-то Фомин всю жизнь жалел только красоту порушенную, не увлекаясь, как и полагалось пионеру-комсомольцу-коммунисту и как учил великий Ленин, «опиумом для народа». А как два года назад не стало жены, Елизаветы Ивановны, с которой 55 лет прожил, перевернулось что-то в коммунисте, и теперь не только крестик носит, но и праздники религиозные знает, и в церковь-новостройку заглядывает. Соседка-старушка, подружка 86-летняя, исподволь, незаметно, приучает Палыча думать о вечном, но Палыч, добродушно похохатывая, сознается, что постов в отличие от подружки не соблюдает, а иногда и вовсе не только кагором балуется. Но так старушке — старушкино, а Палычу — палычево!

«Мать была золотая!»
На стене под стеклом заметила большую фотографию и ляпнула:
— Виктор Палыч, а это вы с женой молодые?
— Это тесть с тещей. Он кузнец был хороший: жили культурно. Ни у кого не было велосипедов, у них — был, ни у кого не было патефонов, у них — имелся. Теща сроду не работала, хотя детей всего двое было. А зачем за хорошим мужиком работать?
— Лизавета вас тоже по этому принципу выбирала?
— Мы перестарками женились: мне 24, ей 25… Ждал-ждал после армии, когда молоденьки подрастут, а их сразу поразбирали всех. Года полтора мы с Лизаветой не расписывались, смотрели, как дело пойдет. Сейчас вот тоска без нее — скучно, поругаться не с кем. А сейчас кто пойдет за меня — все пенсии свои получают, на кой им чужие ширинки стирать?
— У Лизаветы Ивановны отец кузнец был, а ваши родители чем занимались?
— Я дедушкой-баушкой с отцовской стороны воспитывался: отец-механизатор и мать-швея уехали в 1937-м в Баку, мне восьми лет не было.
— Зачем?!
— Говорят, отец болел чем-то, ему предписали климат сменить, а в Баку уже с родственники жили. Мать с отцом там еще одного народили. Меня всем, включая учебники, оттуда снабжали, посылки с барахлом слали. Когда мать в 44-м похоронку получила на моего отца, она сюда с братом вернулась. Я ее и не признал сначала — все же семь лет прошло. С братом первый раз познакомился. Мать очень хорошая у меня была, золотая, 91 год прожила! А отца я только до восьми лет и знал.

Тыловой быт
В 1942 году Виктора Павловича потянуло, как он говорит, «к железкам». Пять классов школы дедушка с бабушкой посчитали, как и внук, вполне достойным образованием, и дали Витюшке «добро» на работу в МТС. Но и хитрость крестьянская наличествовала — не поступи Витя учеником токаря-слесаря в МТС, не увернулся бы от набора в ФЗО, а отправлять деревенского мальчишку в непонятный чужой город тогда решался далеко не каждый. Так Витя в 13 лет начал курсировать каждый день челноком на работу-с работы: МТС располагалась в Павловке, за семь километров от села.
В 42-м ученику токаря ежедневно давали полукилограммовую пайку овсяного хлеба, которой, вернувшись, он непременно делился с бабушкой, а она этот же кусочек отдавала ему утром перед работой, объясняя, что дома-то всегда можно чего-нибудь наскрести в желудок. «Скрести» было мало чего: «череда да лебеда, да, спасибо, картошечка выручала»:
— Голодовали еще как! К шести часам, перед работой, баушка мне уже несколько картошков в мундире сварит и кислой капусты даст. Но ведь не все время осень и зима на дворе! К весне все подбиралось, зубами щелкали и на траву переходили — баушка из нее каке-то финтиклюшки делала. А дедушка плотником на окопах в Старой Кулатке работал: думали, немец сюда дойдет, оборону строили. Нас, учеников МТС, рано за мужиков признали — в 44-м, когда мать с похоронкой и с шестилетним братом из Баку вернулась, я уже комбайнером вовсю работал. Брат отцовский, с 21-го года, тоже погиб. А третий брат, с 12-го года, после ранения с середины войны работал в нашей МТС, ему в военкомате бронь дали, а их сестра на патронном заводе в Ульяновске всю войну работала.
— Да и вы всю войну работали!
— А как иначе? 22 июня как заголосили в разных концах села женщины — ужасти подобно! Я, чай, не крошка был, комсомолец, понимал, что мужиков на железках бабы никогда не заменят. Лозунг такой выкинули с самого начала: «Все для фронта, все для Победы!». Если из нас, малолеток, кто на пять минут опаздывал на работу, полгода надо было в тюрьме в Сызрани сидеть. Налог со всего брали: с пчельника, с козы, с яблони, с курицы, займами замучили; иной год зерно, вплоть до семенного, выгребали. Нищие появились. В селе многие в войну от поносов погибли: колоски собирали, что-нибудь сделают из зерна-то, ан, понос до смерти. Не знаю, что уж за напасть была, но потом разрешили официально собирать колоски, натряхивать из них зерно, и в «карлмарксе» его обменивали на чистое.

О ботинках и тулупе
— Виктор Палыч, а что еще запомнилось из военных лет?
— Ботинки американские.
— ??
— Дедушка купил на базаре мне. Они дешевы были, каке-то тяжеленны, на стальных шипах, поношены, правда. Их полно продавали… Зимой да осенью в них удобно ходилось, а летом — лапти, оне привычней. И дед в лаптях ходил… Не роптал, хотя про раскулачивание помнил.
— Богатый был в начале 30-х?
— Две коровы на 7 человек да тулуп. Спасибо, у него ярлык сохранился, что в гражданскую он в Красной армии был: шлепнули два раз плеткой по спине, забрали коров да тулуп и отпустили, а то бы в Сибири сгнил. Кто раскулачивал, потом властью стали, а даже расписываться не научились. Из-за таких и «карлмаркс» в начале 60-х распался, и совхоз «Павловский» потом… А я ведь отсюда в 67-м уехал!

Через Монголию в Сибирь
— Что же произошло, чтобы через 25 лет работы на земле — уехать?
— В 66-м меня направили в Монголию инструктором по самоходным комбайнам. Я там четыре месяца их в ихнем госхозе обучал. Некоторые в квартире жили, а юрту все равно посредь двора ставили. Я работал, как лошадь, с монголами знаками объяснялись. Так проканителился и вернулся обратно, а меня директор совхоза опять ставит на место механика, а мне очень уж хотелось снова комбайнером быть — я, когда на комбайне работал, у меня вся мазанка была вымпелами да похвальными грамотами обвешена. А что механик — ничегохонько: ни славы, ни почета нет!
— Палыч, ну и тщеславия в тебе!
— Ну а как же, чай, я люблю трудиться! Поругался я, неудобный человек, в 67-м с директором совхоза, потому что моя хорошая работа здесь ему не требовалась, и отбыл в Нефтеюганск. За нефть и орден Славы, и медали, и значки.
— Не жалеете, что совхоз-то бросили?
— Да нисколь! Работу в войну, когда я малолетним вкалывал, даже в стаж не засчитали! А я не только колхозную — любую технику и на буровых знал: почти до пенсии каждый раз учился новому, в почете был, моя фотография в городе на погляд всем висела, дефицитом награждали: то холодильник без записи куплю — вон он, с 68-го года все работает, то нейлоновы рубашки — сундук полный ими, то костюм…Но и работал, как ишак — 21 год северу нефтяному отдал, а светлое будущее в виде квартиры на материке так и не дождался: обманула власть, как всегда. Платил, дурак, взносы партийны полста лет, вкалывал 46 лет на страну, и что страна?
А что, в самом деле, Виктор Павлович, страна? Она и тебя, и миллионы подобных тебе почти и не заметила — проходит жизнь, как ветерок по полю ржи: была такая песня в те советские годы, когда ты горбатился по буровым, зарабатывая почет, уважение, деньги, славу. И в войну, мальцом совсем, страну в беде не оставил, пухнул от голода, но работал на Победу. И после Победы также голодал с 45-го по 48-й, и опять не жаловался, только почетные грамоты считал да вымпелы. И как-то так вышло за трудами, что жизнь пролетела. И награды твои не заметны сегодня стране, не нужны. Время другое, Виктор Палыч. Налей-ка лучше себе кагору да помяни всех, с кем жизнь жил. И порадуйся жизни, как она пока радуется тебе.

Людмила Дуванова