Эта женщина с жестким взглядом серо-голубых глаз — умна, самодостаточна, резко откровенна. Ни жеманства, ни кокетства, так свойственного интеллигентным дамам взрослого возраста. У нее стремительная походка, молодой голос с интонациями бизнес-вумен, прекрасный русский литературный язык. Она и сейчас, в 80 с половиной лет, могла бы, как Лиля Брик, стать Музой для любого талантливого мужчины.

Но если таковых не случилось на пути жизни в молодости, есть ли толк сокрушаться о них в зрелости? Эльза Робертовна Морозова до сих пор никак не может переступить через иное — через неизбывный страх, который «впрыснуло» ей в подсознание кремлевское руководство ровно 70 лет назад…
Когда мы с Эльзой Робертовной договаривались по телефону о встрече, она заметила, что первая половина дня даже не обсуждается, а вот 14 часов — это то, что ее вполне устроит. Ну, понятно, подумала я — за 80, мало ли какие больницы-поликлиники. В означенный день, уже на подъезде к Новоульяновску, набираю номер еще раз. Внучка отвечает, что бабуля вот-вот придет. Может, она не так хорошо себя чувствует, уточняю я. Внучка весело смеется: «Да бабуля работу в 14 заканчивает — она же руководитель школьного музея!». Опаньки!!
Дверь открывает «бабуля» — дама в черном брючном костюме, светлой блузке; через минуту кажется, что мы знакомы всю мою жизнь. Малюсенькая уютнейшая однокомнатная квартирка — впервые за много месяцев командировок по городам и весям встречаюсь глазами с тугими книжными полками; на диване, в обнимку с ноутбуком — Лиза, внучка, студентка юрфака УлГУ; внук Яша давно уже самостоятельный юрист. «Бабуля» улыбается: «Может, на кухне будем разговаривать — у нас в комнате стола нет!».

Десять счастливых лет
— А как вы узнали, что меня зовут Эльза Робертовна — я же давным-давно зовусь Елизаветой Романовной!
— Ну, профессия такая… А как вы объясните такую перемену?
— Это тяжелый и долгий разговор. Тема обсуждаема только среди нашей родни. Разве с таким именем-отчеством в школе возможно было бы работать? Поэтому я, преподающая уже 63 года русский язык и литературу, в школе исключительно — Елизавета Романовна. Послушайте, я всю жизнь была репрессированной… Оставаясь при этом оптимистом… Я никогда не плачу! (Смахивает слезы). Почему-то мне кажется, вы поймете…
— Я надеюсь!
— Тогда представьте довоенный южный город Пятигорск, где наравне с другими народами столетиями живут немцы, в частности, наш род, приглашенные из Голландии в Россию еще Петром. Наша семья — мама, учительница, папа, главный бухгалтер на каком-то производстве, я, 31-го года рождения, и сестра Рита — Маргарита — на год постарше. Дома устраивались музыкальные вечера — папа играл неплохо на виолончели; под Новый год к маме приезжали подруги, они вместе всю ночь стряпали, а утром под елкой мы находили подарки. Было много книг — мы все много читали. Нормальное детство нормальных советских девочек. Счастливые десять лет. Семья была страшно далека от политики. Впервые я удивленно поняла, что у меня «совместный» день рождения с Лениным только здесь, в Новоульяновске, когда первый мой директор школы, Николай Петрович Вакуленко, преподнес мне открытку, где написал, что «все гениальные люди рождаются в день 22 апреля». Смешно?
— Грустно. Вернемся к нашей теме.
— Мы с Ритой закончили второй класс — меня взяли не с восьми, а с семи лет, потому что мама в этой же школе преподавала. Как во всех обычных немецких семьях, дома мы говорили на немецком языке. Но как только мы с Ритой пошли в школу, мы «перевели» семью на русский язык. Папа с мамой обращаются к нам по-немецки, мы отвечаем по-русски… У меня только интуиция осталась и очень чистое произношение, хотя я не знаю немецкого языка — так, на кухонном уровне. В 93-м, когда умерла моя тетушка, тоже Эльза, мы — ее дочь, Эда, Рита и я — всю ночь сидим возле ее гроба, и вдруг, ни с того ни с сего, я прочитала вслух на немецком языке молитву «Отче наш». Представьте, меня ей мама научила, когда мне года четыре было, и вдруг через 60 лет она выскакивает из подсознания! А мы же были отъявленными атеистами!

Страх
— Эльза Робертовна, а подсознание ничего не говорило ни вам, ни вашим родителям накануне лета 41-го года?
— Ни-че-го! Мы жили в Пятигорске на улице Госпитальной, 17. Напротив, через дорогу, была бо-о-льшая военная казарма. Лето, жара, у них какие-то учения идут, они потом обливаются: до 41-го никаких учений не было. Мы с Ритой по полведерка воды носили им, попить.
— 22 июня помнится или стерлось из памяти, осталось только глобальное ощущение чего-то неведомо страшного?
— Второе. Особенно, когда осенью 41-го пошли слухи о том, что нас, немцев, будут куда-то высылать. В школу, в третий класс, мы с Ритой уже не пошли — никто не ждал уже нас там и не вспомнил, что мы не в классе. Мама же на случай непредвиденных обстоятельств стала для семьи шить бурочки: два слоя материала, между ними — вата, все это — прострачивается. Откуда она могла знать, что в Сибири — это мертвому припарки!
— Откуда взялось — Сибирь?
— Слухи доходили из других районов Северного Кавказа.
— Вы помните, как в дом пришли НКВДшники?
— Нет, помню уже эшелон, телячий вагон.
— Мир рухнул?
— Он превратился в страх.
— Перед чем или кем?
— Перед кем. Каждый незнакомый человек вне эшелона с нами, немцами, стал вызывать страх.
— Страх кролика перед удавом или страх ожидания предательства?
— Парализующего кролика страха не было — наоборот, росла внутри воля к сопротивлению обстоятельствам. Был страх, что любой чужой человек видит в тебе немца-фашиста, а не немца, веками живущего рядом, генетически не знающего Германии.

Изгои
— Куда отправили эшелон?
— Было очень тесно в телячьем вагоне — семьи и со стариками, и с маленькими детьми, посередине — печка-буржуйка… Очень часто стояли долго в тупиках, потому что зеленый свет давали встречным эшелонам с бойцами и техникой… Вероятно, место высылки было определено заранее — через два месяца нас, весь эшелон оставшихся в живых, выгрузили прямо в снег в Томской области. Из местных колхозов за нами приехали возчики на лошадях с санями, стали развозить по назначенным селам. Это был либо декабрь 41-го, либо январь 42-го года. Помню удивление возчиков: немцы! оказывается, это люди, а мы думали, что это звери!.. Нашу семью привезли в село Зырянку, центр одноименного района. Отца оттуда забрали в трудармию на север. Мой дядя в это же время тоже был отправлен на работы в шахту в Воркуте — добывать уголь. Потом он работал на строительстве железнодорожной ветки Казань — Волгоград.
— Я читала приказ НКВД от 12 января 1942 года о трудовом использовании рабочих колонн — какова формулировочка! — немцев-переселенцев. Их возраст был от 17 до 50 лет, во главе отряда из 1 500-2 000 человек — «чекист-лагерник». Особенно меня потряс пункт из правил внутреннего распорядка о том, что «размещение рабочих отрядов из немцев и их работа должны происходить изолированно от заключенных, содержащихся в лагере».
— А мы и были изгои! Отца, Роберта Федоровича Шмидта, сначала отправили в трудлагерь на север, потом — вернули в семью, в Томскую область, в ту самую Зыряновку. А моя мать с нами двумя вскоре тайком ушла от отца.
— Почему?!!
— Мы этого не знали долго-долго. Мама так и не сказала. Уже после ее смерти — маме всего 43 было! — мы «допытали» тетю Эльзу, мамину сестру. Хотя папа писал письма повсюду и все же разыскал нас с Ритой, уже после смерти мамы, в Казахстане у бабушки, маминой мамы, куда мама и увезла нас в 44-м. Мы на письмо не ответили.

В бегах
— Эльза Робертовна, так почему — увезла? Мужчина вернулся в дом — это ли не счастье?
— Тетя Эльза нам рассказала, что мама очень папу любила, хотя род Эдигеров — это мамин род — не принял его сразу. И вот папа — снова с нами. Та же труд-армия. Это я сейчас понимаю, что трудно работать по 17 часов с двумястами граммами хлеба в желудке, не под силу никакому мужчине. А мама его после работы еще и посылала в очередь за хлебом по талонам. Для всех нас. И заметила, что по дороге он каждый раз съедал довесок. И мама возмутилась, что он отрывает питание от нас, детей. Она не думала, что измученный в этой трудармии, изголодавшийся… Вот из-за чего мама и ушла с нами, бросив его… (пытается незаметно утереть слезы).
— Ну да, ну да… Я бы не поставила «пятерку за поведение» ни ей, ни ему…
— 10 сентября 44-го мама одела нас в зимние пальтишки, повесила на спину рюкзачки с картошкой, на себя — большой рюкзак с бутылочками топленого масла, чтобы было чем расплачиваться с проводниками, и пешком, по тайге мы пустились в путь за 100 километров на станцию Яя.
— Что мама определяла конечным пунктом?
— Казахстан, куда была выслана ее мама с дочкой Эльзой, маминой сестрой, и ее двумя малышами. И вот мы шли первый день по тайге с утра до вечера, никаких деревень — заночевали в стогу в поле, а утром смотрим: село как на ладони. Зашли в крайний дом, женщина ужаснулась, узнав, что мы ночевали в поле — оказывается, там всюду были волки.
— А вы, достаточно уже, по меркам войны, взрослые дети, не поинтересовались дорогой у мамы, почему от папы-то тайком уходите?
— Нет. Мы маме безгранично доверяли, она была для нас — бог. Значит, так надо. Мы ее любили до беспамятства. А от отца были далеки.
— Добрались до станции Яя?
— Конечно! На поезде мама расплачивалась с проводниками топленым маслом — документов же нет! На каждой крупной станции — например, в Новосибирске, мы выходили на станции, бродили несколько часов по городу и садились совсем на другой поезд: чтобы комендатура не поймала. Когда мы собирали документы на реабилитацию — двадцать лет назад, — из Томской области пришел ответ, что мы до сих пор числимся «в бегах».

(Продолжение в следующем номере).

Людмила ДУВАНОВА