Единственный на весь Барышский район десантник времен Великой Отечественной Борис Александ­рович Павлов с порога дал понять, что не станет отвечать ни на какие вопросы — «сто раз в районной газете писали!». И очень растерялся, узнав, что приехала я не к нему, а к жене его, Зое Николаевне, в надежде понять, как жил и выживал в Измайлове фабричный человек, особенно в Отечественную войну.

Зоя Николаевна, спокойно-властная, интеллигентная, красивая, с трудом переместившись из комнаты в столовую, тут же дает указания Борису Александровичу, чем и как накрыть стол. И еще пять минут назад суровый десантник исчезает на кухне, причем без ворчаний и неудовольствий.
— Зоя Николавна, мне подсказали, что вы — из семьи ткачей.
— Да, и папа, Николай Федорович Тимофеев, 1900 года рождения, и мама, Прасковья Алексеевна, на три года моложе него, работали всю жизнь на фабрике. Еще девчонкой, до революции, мама летом работала на лугу — так тогда сушили, беспрестанно вороша, шерсть, а потом годами стояла на «отбойке» — 12 человек прутьями в такт били драп: видимо, машины нужной еще не было. Но вот что удивительно: мама рассказывала, что Шатрова очень любили в поселке — никогда никто мироедом не называл. У нас до сих пор полно хороших деревянных домов, построенных им для рабочих. И до сих пор в них — жизнь. А сам Шатров после революции эмигрировал в Америку.
82-летняя Зоя Николаевна, долго проработавшая в отделе кадров фабрики и в числе первых начавшая собирать архивные материалы для будущего фабричного музея, знает многое.
В 1845 году старт измайловскому суконному производству на реке Мурке дал купец Прибыловский, а с 1885-го местные ткачи работали под «брендом» купца Шатрова. И по сей день никто в поселке не говорит о погибшей фабрике «свердловская» (каковой она стала в 17-м), а только — «шатровская». Объяснений этому, конечно, может быть великое множество, но мне, как и Зое Николаевне, интересен сам подход к рабочему люду тех, старых, купцов-промышленников и новейших «капиталистов». В здании из красного кирпича, бывшем при Шатрове общежитием для ткачей, а сейчас — школе-интернате для не совсем обычных детей, я с удивлением слушала, что полы, положенные более ста лет назад, ни разу не перекладывали, так они на совесть сделаны; рамы в окнах тоже не трескаются и не гниют; железные лестницы не падают… Местные люди рассказали, что «шатровскую» фабрику новые «хозява» дербанили очень долго и старательно — зато сейчас на ней выполняется важный заказ: делают двери для олимпийских сочинских объектов. И вправду — зачем нам сукно да драп, теплые и легкие шерстяные одеяла да рабочие места для исконных ткачей: одна морока и никакого престижу с наваром! Стоит ли говорить, что и фотографии, и записи воспоминаний старых ткачей, и награды выставочные новым хозяевам тоже не пригодились: хорошо, местная школа не отказала, приютила память.
А, между прочим, фабрика продолжала работать и в неразберихе Гражданской, и в долгом голоде и холоде Отечественной — и мысли ни у кого не было закрыть производство. Коллективизация, этот морок 30-х годов, обошла Измайлово стороной по той простой причине, как заметил, разливая по чашкам кофе, Борис Александ­рович, что «в поселке, среди лесов, грибов и ягод, отроду не было ни крестьян, ни колхозов — наоборот, рабочим, чтобы лучше трудились, не сильно заморачиваясь о еде, даже скотину разрешили держать! Ну, разумеется, со всеми малопосильными налогами».
О чем бы мы ни говорили, разговор естественным путем переходил на фабричные дела. Вот вспоминает Зоя Николаевна о годах войны, но и здесь без фабрики — никуда:
— У нас была хорошая большая квартира — папа мастером на фабрике работал, считался как ИТР, партийным был; перед уходом на фронт, в 41-м, папа все сундуки проверил — «хватит, мать, тебе с ребятишками!». А нас пятеро оставалось. Старший Саша, потом — Люба, с 26-го, я — с 29-го, с 31-го — еще одна сестра и самый маленький братик — с 41-го. Правда, Саша, с 25-го года, в 43-м был взят в военно-пехотное училище на пять месяцев, и больше мы его не увидели: похоронку принесли в мае 45-го, а погиб он 17 апреля в Чехословакии — ему тогда 19 лет исполнилось. А папа прошел всю войну артиллеристом, и так судьба привела, что пришлось ему сына, нашего Сашу, хоронить в чужой земле: там какую-то сопку надо было брать, и именно молодежь вся погибла…Ребят просто в шинели заворачивали и клали в огромную яму… И Люба, сестра, в конце Отечественной попала на войну. Только не на фронт — она со школы знала хорошо немецкий язык, и ее внедрили в Германию — она еще очень долго и после войны оставалась там на спецзадании.
— Зоя Николавна, вы обмолвились, что отец, уходя на войну, постарался все же обеспечить семью.
— Да все эти «закрома» опустели за год! Здесь, в «красной школе» (при Шатрове — общежитие. — Л.Д.), тогда расположили воинскую часть — до тех пор, пока их однажды ночью всех не посадили в эшелон и не увезли на фронт, где они все и погибли, у нас в квартире на постое был военный: видя, что нам обуть нечего, сколотил деревянные сабо: мы с Любой в этих колодках в школу ходили. А есть нечего было — корову уже съели; мама, что сможет из наших сундуков в деревнях на еду выменять, то и приносила. Картошку, тыквы…
— А Измайлово — разве не деревня?
— Что вы — фабрика! Тогда все здесь ударно работали! Перед сменой сначала на заготовке дров для котельных — полуголыми, зимой, в лесу, а потом уж — в цехах. Народ на дорогах умирал. И мама так же работала — за 400 граммов хлеба, пополам с пшеном и просом, в день.
— А вы, дети?
— Мы на колоски ходили, посылали весной в деревни на резку картошки на семена. Выстаивали часами в очередях за хлебом по карточкам. Трудно было… Мы сменяли шкаф на муку — берегли ее не знаю, как: то затируху сделаем, то лепешек. Лебеду ели, щи из крапивы…
— Все одинаково жили?
— Да нет — у кого отцы на фабрике работали, не попав по возрасту на войну, те — получше; у кого ни запасов, ни мужиков в семье — в нищих превращались; а вот начальники цехов, директор, секретарь партийный жировали.
— Как это было возможно?
— А так, что из Германии, видимо, по заданию наших властей, присылали на фабрику разные вещи на вторсырье — их резали и что-то из них делали. Но и рабочим раздавали: кому — чулки, кому — юбку, кому — платье, кому — нитки. А уж очень хорошие вещи доставались только фабричной «верхушке» — они и жили, а рабочие — так, существовали.
— И никто голоса не поднимал?
— Нет. Если только аванс задерживали, все рабочие сходились в контору и смирно ждали. А потом — в давку в очереди за товаром: дети же у всех! Но это уже в самом конце войны — четыре же года люди в лохмотьях ходили! Чтобы предотвратить давку, начальник охраны однажды дал распоряжение охраннику — стрелять.
— Вверх, конечно?
— Нет — в ноги людям. Одному нашему измайловскому, молодому еще, так попали, что потом ему ногу отняли, и он всю жизнь жил без ноги. Охранника, правда, сразу посадили, а начальнику охраны ничего не было.
— Я читала, что здесь в годы войны размещался военный госпиталь № 328. Что-то помните об этом?
— Помню, что хоронили очень много умерших раненых бойцов. А мы, девчонки-мальчишки, носили в палаты наворованные из палисадников цветы, концерты им устраивали — правда, к тяжелораненым не пускали. Я тоже и пела, и плясала. По дурости девчачьей даже глазки строили симпатичным раненым… А в 45-м я окончила 10 классов, и папа, с фронта вернувшийся опять на фабрику, сказал, что надо учиться дальше. У меня не было особой охоты, но как отца ослушаться? Поступила еще с двумя подружками в трикотажный техникум в Сызрани. Домой три года ездили на подножках поезда — в ночь, зимой пешком со станции из Барыша в Измайлово. Сейчас и двух метров бы не прошли — так люди изменились. Не в лучшую сторону…
— И вы после техникума — тоже на фабрику?
— А куда ж еще?! Стала сразу работать в отделе кадров в конторе.
— Где же вы с Борисом Александровичем-то познакомились?
— Да на фабрике же — он работал уже поммастера в отделке! Их на фронт, только 25-го года рождения, ушло из Барышского района больше 140 человек — сейчас только двое в живых осталось, включая Бориса… Но я говорю о «после войны» сразу — его тогда бесконечно посылали в Москву на разные курсы, получал деньги большие. Ухаживал красиво — зимой в клуб по морозу в хромовых сапожках ко мне ходил! И вот 63 года живем вместе! Жили поначалу в его большой семье — там, кроме нас, еще семеро было. Ели за общим столом из общего блюда по приказу Бориного отца, мастера на фабрике. Он хорошо ко мне относился и, видя, что я, беременная, не успеваю враз со всеми, распорядился, чтобы Борина мать ставила нам отдельные две тарелки!
— Это так принципиально?
— Ну, сразу видно, что вы не деревенская: это показатель отношения свекра к невестке, что очень важно в семейной жизни! И наших двух сыновей он очень любил…
— Зоя Николавна, простите, невежливый вопрос: почему ходите с таким трудом?
— А-а-а, это… Полезла окно в сенях мыть да упала в погреб на железку позвоночником — уж 16 лет тому практически парализована. Давали два месяца жизни. Но у меня же Борис есть!
— А у меня — Зоя. Видите, рука у меня не действует, висит — разрывная пуля прошлась. И Зоя за мной все мои дела делала полжизни. Теперь я ее дела делаю: и врач, и медсестра, и санитарка.
— Это — любовь?
— Это простая человеческая жизнь простых людей.

Людмила ДУВАНОВА