(Окончание. Начало в № 48)

Слушала-слушала нас дочь Антонины Ивановны, Шура, да не утерпела и тоже вступила в разговор. Отца она, конечно, тоже не помнит, даже лица его — три года было, когда на войну с концами ушел, и фотографию единственную, которая еще лет 40 назад была здесь, в конверте, уже не разыскать, а вот то, что мама про себя мало говорит, Шуру — Александру Андреевну Ворсину — всерьез расстроило.
«И Звезда мимо пролетела»
— Мама-то ведь только в 70 со свинофермы ушла — никто не гнал, и дальше бы работала, да хозяйство в никудышесть стало приходить. А сейчас и вовсе исчезло. Я вот не пойму: пусть, пусть колхозы кому-то не нравились, но мясо-то и молоко все ели — зачем по всей стране такой мор устроили? Я сама до 57-го года здесь в колхозе работала, так что не с потолка сравниваю, что было и что сталось. Наш колхоз миллионер был, первый по Майнскому району! После войны мама очень плотно стала свиньями заниматься. Работала в загляденье! Свиней столько развела, что помощницу дали. А лучше бы — не давали. Когда маме за ее труды хотели дать Золотую звезду Героя, оказалось, что нельзя: не одна уж за свиньями ходит, а с помощницей. А ума не было — отдать просто тете Насте Теряевой какую-то часть свиней, чтобы та сама за ними ухаживала, и себе самостоятельность полную оставить! И Звезда мимо пролетела.
— Шур, если учесть, что у Антонины Ивановны трудовой стаж с семи лет пошел, ее пенсия соответствует сейчас 63 годам непосильной работы?
— К отмеренному государством тыща идет в добавку как дожившей до 80 да тыща с лишним как ветерану труда. А какие были заработки в колхозе, особенно на трудодни, наверное, все уже знают. За ордена и медали — никаких прибавок. Когда вручали, одноразово давали то 50, то 80 рублей, и — все.
«Негоже один глаз
к партии обращать,
а другой — к Богу»
— Антонина Ивановна, награды, поди, при всем честном народе вручали, горделиво вам было?
— Стыдно мне было, потому что многи бабы завидовали. Ни один праздник, ни одна Октябрьска не проходила без того, чтобы меня не премировали. А рази я виновата? Не сама же себе премию выписывала! Один раз ушла я из свинарника на другу работу, дояркой, а все дело со свиньями и пошло на дно. И председатель через семь месяцев и говорит: «Пока Горбунову не поставим обратно, так и будем на последнем месте». А бабы-то тоже работали… А про награды… За одной-то, Октябрьской Революции, аж в Ульяновский вызывали, там давали. А Красно Знамя здесь дали — вызвали в правление и дали. Я праздники вовсе не любила — у них мода была: как праздник, меня за стол на сцене сажают, как на выставку, хотя я в партии никогда не была, а в церкву часто ходила. Негоже один глаз к партии обращать, а другой — к Богу. Бывало, в город за чем-нибудь вызовут, весь день лазишь по начальникам, а вечером уж только до церквы доберешься. Молиться я любила. И здесь в церкву ходила. Да коммунисты все уделали. У нас в Уржумским коммунистов много было. Помню, взошел в церкву один, Митрофан его звали — пожилой уж, в годах: поднял ногу и… ерднул. Это скотство мне не забыть никогда! Никогда! Безбожник — дак не суйся в свято место. Когда нашу красавицу рушить стали, трактором колокольню крушить, иконы растаскавать да бить, я уцелевши стала собирать-подбирать и тайком таскать на хоронение к келейнице. Много перетаскала. А она какем-то путем проводила их в церкву в Ульяновским.
«Такая судьбина у мамы»
— Шура, а почему сестры с братом не видно возле бабы Тони?
— Умерли. Старшая сестра была больная, инвалид II группы. А брат таксистом работал в Димитровграде, и на перекрестке сбил его «КамАЗ»: такси улетело на 40 метров, даже березу срубило как пилой. Враз погиб.
— Да-а, из всей семьи — только ты да мама…
— Маленькой была, все старалась хоть во сне отца увидать. А как, если не помнишь? Я ведь с 38-го, а он и на финской был, и только пришел, его через три месяца взяли на 40 дней на действительную, а в эти 40 дней началась Отечественная, и он больше не пришел… Даже не узнал, что сын родился… Может, ТАМ друг друга узнали… И Нина — отчего больной-то сделалась? Тогда ведь как было? Только мама ее родила, неделю с ней дома побыла, а дальше — иди в поле, работай! С маленькими — еще двое детишек, постарше Нины, было от брата нашего отца — баушка сидела, отцова мать. Чтобы полегче было уследить за всеми, она маковых головок вскипятит, нашу-то груднушку напоит — она и спит. Мама с работы вечером придет — покормить бы дочку, а Нина спит. И утром спит. А баушка все время — она уж кормлена, Тонюшка, иди-ка ты в работу! Потом мама смотрит — Нина веселенька, здоровенька была, а это — голову не стала держать. Так Нина умственно отсталой сделалась. Она красивая была, парни заглядывались, да куда? Из дома бегала, документы, фотографии рвала, как найдет. Все ж родила она в 60-м. И ребенок оказался таким же вялым… Вот судьбина-то у моей мамы — работай да работай…
— Шур, а родители Антонины Ивановны много пожили?
— Дедушка-то, Иван Александрович Куприянов, умер в
65 лет, простудившись. Он с пастухов ушел уже — делал для колхоза сани, грабли, оглобли, хомуты. А баушка, Матрена Трофимовна, умерла на 94-м году жизни, так же и мамина старшая сестра. У них женщины в семье живущИе. Да и мне уж
8 ноября 73 исполнилось!
«Неуж просвета никакого не было?!»
— Вот ты росла без отца — это нормально принималось?
— Завидовала подружкам, у которых отцы с фронта вернулись. Им сразу легче жить стало. В магазине редко, но выбрасывали штапель, ситец — подружкам отцы покупали на платье. А нам с Ниной — мать если уговорит продавца — остатки обрезные доставались. А голодали как после войны! В начале 50-х большой голод в деревне был. Дядя, папин брат, после фронта задумал жениться — ему выписали
16 килограммов муки, моя мама напекла на девичник пирогов с картошкой, все отнесла туда, а мы втроем стоим за печкой — ни кусочка не досталось: тогда детей-то не принято было за общий стол сажать. Идем домой, плачем, есть хотим, а и дома — пусто. Учителям и сельсоветским работникам в то время стали привозить раз в неделю специально для них хлеб. И вот, помятый, разломанный — то, что они не брали, стали отдавать маме — так председатель распорядился: трое детей все-таки, мужа нет — с голоду скоро пухнуть начнут.
— У матери было хоть когда-то платье приличное, туфли?
— Она не ходила никуда — мы ее силком посылали свадьбу чью-нибудь глядеть, на День колхозника. На День она, правда, ходила — им там еду устраивали, выпивку маленькую. А как не пойдешь — твою долю ни супа, ни каши домой не дадут. И то мама ухитрялась в каком-нибудь горшке принести нам варево. Это уж в середине 50-х было. Но за работу ее посылали и в Волгоград, и в дом отдыха… Правда, еды от этого не прибавлялось… Да и сейчас о маме никто бы не вспомнил, если бы — не вдова погибшего на войне. Сертификат ей на квартиру выдали. Ей эта квартира в 95 лет — зачем? Но отказываться, конечно, еще глупей, чем эта «забота». Мы с детьми и внуками добавили еще денег, и однокомнатную в Ульяновске купили. Мама не едет — силком я ее, конечно, не потащу. Ей свои стены и своя деревня милее всех. Да и мама сама говорит — пусть внучке память о дедушке будет! Видите, целую кипу фотографий пересмотрели, а нигде — ни мамы молодой, ни папы, ни бабушек с дедушками… Что это означает? Да то, что даже на заезжих фотографов денег не было! А ведь жили! Любили! Ждали! Детей рожали и воспитывали! И все, что глаз и сердце радовало, разрушили, зло да пьянка кругом. Ах, как маму жалко мне — жизнь прошла, а вот слушала я за стенкой ваш с ней разговор, и слезы душили: ведь, милая, только про работу и помнит. Неуж просвета никакого не было?! Неуж, как в 25 вдовой-то осталась, ни разу сердце от любви не замерло? Видать — нет. Я маму по звуку узнаю. Она всегда искренняя. И если про то не вспомнила ни разу, значит, всю жизнь на сердце заслонка стояла. Я вам сейчас скажу то, что маме не решаюсь сказать. Геннадий, сын ее старшего брата, в Калужской области, в Спас-Демянске, видал на их стеле среди тысяч имен павших на той проклятой войне такое: «Андрей Леонтьевич Горбунов». Но мы же люди деревенские, где спросить, папа это мой или однофамилец какой, не знаем. И маму потому беспокоить не смею. А как вы думаете, может это быть мой отец?

Людмила Дуванова