Из окон 11-го этажа все дальнее Засвияжье как на ладони. Лидия Яковлевна Желудова, хоть и прожила большую часть своей 93-летней жизни в деревне, любит наблюдать с высоты городской индустриальный пейзаж. Не отказывает себе в удовольствии и телепередачи смотреть. Но настоящая ее страсть — вязание. Замечу — очков не носит.

За время нашего разговора она, незаметно для меня, связала небольшой круглый коврик и с ехидцей преподнесла мне: мол, вот это — работа, а что у тебя — ля-ля да ля-ля…
Самостоятельного человека видно сразу: говорит только на те темы, которые ему интересны; капризничает так искусно, что все вокруг начинают почему-то чувствовать себя без вины виноватыми; замыкается, если вопрос неудобен, но так, что неудобно становится тебе; в монолог свой вставить слова не дает, считая, что и так уже делает одолжение. Самостоятельный человек труден. Но уважения заслуживает — сделал сам себя, как говорят американцы, а ничего более изнурительного мир пока не придумал. И неважно — стал ли ты Гейтсом или Фордом, Жуковым или Чапаевым, важно, что твоя жизнь зависела всегда только от тебя: никто ни соломки не подстилал, ни золотишком не баловал. Именно по причине неукротимой самостоятельности Лидии Яковлевны я не смогу рассказать вам всю ее жизнь, но то, что она посчитала достойным внимания, перед вами:
— Завидуешь, какая комната у меня? Это все Людонька устроила.
— А кто вам она?
— Вот, разбирайся: нас в родительской семье шесть сестер было. Вера, моя сестра, родила дочку, мою племянницу, значит. А Людонька — дочка этой племянницы.
— Лидия Яковлевна, родство-то выходит не самое близкое: внучатая племянница да внучатая бабушка. Что ж со своими-то внуками не живется?
— А нет их у меня! Я и замужем сроду не была, и детей не роживала.
— Почему?!
— По кочану. Когда у меня мама умерла, скучно жить стало, я Людоньку взяла в шесть ее лет у племяшки да до 16 и рОстила. А потом Людонька выучилась, замуж вышла, детки начались, и как ей 23 исполнилось, она меня взяла. Сначала на выходные только в город забирала, а потом уж и — совсем. Так что последние 28 лет я уж не пойми кто — и не деревенская, и не городская.
— А тянет в деревню?
— Счас покажу, что тянет. (Стаскивает с правой ноги чулок и тычет пальцем в большую шишку на подъеме). Это от ступней отметина на всю жизнь. Носила лыковы ступни-то, нет? Куды тебе! А я в ступнях полжизни проваландалась! В 41-м зима-то не нынешняя, не сиротская была — до 50 градусов доходило, а мы — окопы рыли, от немцев спасаться приготавливались. Это уж потом валенки мне добыли. Потом лес заготавливали. Мать выстегала мне ватны штаны, я разжарилась, сняла, повесила их на сучок и больше не видала. Токо глупый человек может сказать, что деревня в войну жировала!
— А до войны?
— А до войны рОдила меня мамка в 18-м году, аккурат на Успенье, в бане. Я последней из шести была. Родители мои имели и свое поле, и свое хозяйство — в колхоз не ходили. Когда стало совсем невыносимо, отец поехал в Ленинград крюшничать — грузы таскать на спине, деньги зарабатывать. Мать-то моя была из богатого дома, а отец — бедный, жил со слепым отцом, мать рано умерла… Мама за него из жалости пошла замуж. Отец из Ленинграда привез в подарок всем нам, шести дочкам, один полушалок, желтый с цветами. Мы его по очереди носили… Потом три старшие сестры замуж ушли. Самая старшая недолго замужем-то была. Умер муж — он легкими болел, умерла она вскоре, а ее сына мама взяла к нам. Мы его до 19 лет дорОстили, а тут — война. Его уби-и-или (плачет), до фронта не доехал, по дороге убили… А какой гармонист был!
— Погоди, Лидия Яковлевна, это тебе все близко, даже если через 20 лет перескакивать. Успокойся да вспомни пока, какие у вас, девчонок, игрушки были.
— Никак, смеешься? Полоть просо мать брала нас в поле, жать учила пшеницу, рожь, лен трепать. У нас в деревне швея была — я все к ней ходила: она мне ленточков давала, коврики исполнять. Она одна жила, зажалела меня — куклу сшила, платьЯ для ней. Вот маненько поиграла. А другие-то пять сестер сроду куклов в руках не держали! Они денег маненько на жатве заработают да в магазин — материи на платьЯ прикупить. Мамка в руки хорошо шила — машинок-то не было — и их приучала.
— А тебя?
— Меня она больше учила прясть, ткать да вязать. Я куделю до сих пор исполню! А уж спицы для меня — простор: и чулки, и носки, и варежки, и коврики! Здешний зять заказал хорошеньки носочки — пожалуйте! Показались ему: эх, няня, каке аккуратны, спасибо! Меня все няня зовут…
— «Няня»-то в школе училась?
— На девятом годке пошла. Там все поповско было, с ихними книгами, с иконами, для нас только комнатку выделили. Мы, дети, каке-то бестолковы были — учитель нет-нет да и хлыстанет нас линейкой! Я только буквы успела выучить — другой учитель, парень молодой, все каку-то лесенку заставлял писать. Она у всех правильно — вдоль листка, а у меня всегда — поперек. И я в школу больше не пошла. Тятенька поддержал: и не ходи, Лидочка, а то еще учитель бить станет! Вывеску на магазине прочитать не могла — как слоги-то складывать не знала и не знаю! Свое фамилье еле писать научилась. Отец понял меня, потому что совсем неграмотный был, а мать деньги хорошо считала, читать даже могла. Ну что ж — не судьба! А так-то — где мне эта грамота пригодилась? Говны выгребать и без ней способно!
— Лидия Яковлевна, расскажи про войну.
— Дак не была я на ей — только здеся работала!
— Про это и расскажи.
— Рев стоял по деревне — мужиков партиями забирали: на следующий день, как война началась, сразу 20 человек от сельсовета отправили. И на другой день тоже. И на другие. Одного мужика начальники заставили для радости на гармошке играть да частушки петь, так бабы его чуть не убили. Кака така радость при вечном прощаньи? Всех хороших мужиков выбрали, сто человек. Остались слепые, хромые, кривые… И уж скажешь: хорошо, отец до войны умер, хоть своей смертью, не от врага. А мне после его похорон пришлось все-таки в колхоз идти. Определили меня на ферму свинаркой. Двоюродный брат ступни дал — ничего же у нас к тому времени уже не было. А потом на ферме, уж в войну, дали ботинки — кожа хороша, аж светится, выше щиколки, а по бокам зачем-то резинки с ушами. Скрипят! По ферме ходить жалостно в них было! Мамка и то сказала: носи их токо в церкву — красота-то кака!
— Удивительно, как ленд-лизовские ботинки в вашу тьмутаракань попали.
— А потом нам еще и резиновы сапоги выдали! Но их же не съешь! На ферме лошади стали дохнуть: бабы вставали в очередь с топорами — кто ногу отрубит, кто — голову… Соли не было — все привыкли без ней обходиться. Спички на вес золота были… Скарлатина по деревне залютовала — Людонькина баушка, сестра моя, на неделе двоих ребятишков схоронила… И вдруг меня и еще четыре девчонки назначают учиться на разные перевязки. Я сказала, что не пойду, не умею и крови боюсь. Отстали. А подружек отправили на учебу и потом на фронт. А к нам, спустя некоторое время, заявился вербовщик: собирайся в Чапаевск, на завод, где снаряды делают. Сколько можно отказываться? Так и в тюрьму недалеко. Сельсовет приказал оставить ферму и ехать — там, мол, неграмотны девки очень нужны! По Волге плыли на пароходе — уж так голова кружилась! В Куйбышеве на пристани бабы торгуют и помидорами, и огурцами, и луком — я вышла нам с девками еды купить. ЛютАя была, хоть и неграмотная! Выбегла, а пароход наш отошел! Воплю-плачу, мужик какой-то спрашиват: куда тебе — вверх или вниз? А я отколь знаю! А оказалось, пароход-то в обманку за другим встал и по мосткам можно было в мой попасть. Чуть не умерла со страху-то.
— И что же в Чапаевске?
— Поселили в общежитие, а на второй день пошли мы в завод. А завод — сарай большой, и все. Бригадирша сначала заставила нас уголь грузить в машины целый день, а потом уж, на другой день, рассказала нашу работу. Там станки, рельсы, по которым вагонетки ходят. А нам надо было объекты — такие, как пули, только большие…
— Снаряд называется.
— …рассматривать на вопрос, течет этот объект или нет. Течку — браковать. Дали нам наждачну бумагу — одна чистит эти объекты крупной бумагой, другая — помельчее, а я — совсем чистой и в вагонетку толкаю. Мужики их красят, сушат, опять в вагонетку ложат и куды-то отправляют.
— На фронт, куда же еще.
— А объекты-то все газовы были! Я один раз как взглянула, а эта течка вся мне в глаза! В больнице на три дня дали освобождение и капли. Вроде прошло. А мне письма из дома нерадостны приходят, и я все время плачу. Бригадирша один раз и говорит: ну что ты воешь все время — иди, возвращайся домой тогда! А я отколь знаю, как возвращаться, куды идти! Тут узнала, что другие девки из близкого к моей деревне села готовятся сбежать с завода. Ума-то нет: у них — побег, а меня — отпустили. Получили получку и рванули все вместе пешком. А девкам знакомые военные весь план расписали, как идти. Сначала паромом реку переехали, а потом по 50 километров в день шли. Велика я была Федора, да дура! Милиция нас троих все ж замела. Все, думаю — тюрьма! И я убегла!
— Дошла до родных-то?
— Дошла! Мамка воды согрела — я ноги отпарила, чаю напилась… И меня опять взяли на ферму — за овцами ходить, ягнят принимать. Я хорошо работала — только бы опять в Чапаевский не угнали! Девок-то сбежавших милиция на конях прямо в деревне забрала, а меня так и оставили в живых, не посадили в тюрьму. А девки целый год просидели. До сих пор бригадиршу благодарю, что отпустила с миром, что сбегать не пришлось с непонятной работы. Я так-то работяща, только по деревенским делам — сама старый родительский дом подняла: не нарадовацца! Как волшебный сундучок стал!
— Не жалко, что семьи своей не было?
— Можно было и кого, и от кого рОдить, но я боялась позора деревенского. А в замужество за молодого несамостоятельного никогда не соглашалась. Ну, и ничего, так и живу — Людонька есть, детки Людонькины, зять: родней-то все равно — никого. И они ко мне относятся — лучше некуда. Только и слышишь: няня, поешь того, поешь этого; няня, попей того, попробуй этого; няня, хорошо ли, мягко ли тебе? В любви хорошо доживать — я счас как барыня!