Если Судьба вдруг отчего-то махнет на вас рукой, мало не покажется. Вроде бы жил, как все, но другим и радость доставалась, а тебе — больше печаль да одиночество. Даже старости разгадка не по зубам, хотя, конечно, каждый человек глубоко внутри себя имеет ответ, почему единственная жизнь прожита так, а не иначе. Вот и мы вместе с 86-летней Александрой Степановной Осиповой из Ульяновска пытаемся понять, отчего так несладок мед ее судьбы.

Советская власть не карает, а исправляет
Начнем с того, что внешностью и статью бог и родители Шуру не обидели: «Я была в деревне первой красавицей!». Да что была — Александра Степановна и сейчас очень привлекательна, хотя даже тень ее улыбки поймать нелегко. Не сурова, нет, но так глубоко ушла внутрь себя, что не сразу поймешь: это защитная реакция одиночества. В ее квартире — ни кошки, ни собаки, только — холодные трубы при 30-градусном морозе: «Уже второй год по конторам не хожу — там дали понять, что помогают только при коллективных жалобах всего дома, а у меня нет таких сил, чтобы обойти 300 квартир…». От домашнего холода Александра Степановна спасается методом «вышибания клина» — надевает валенки и целый час в день гуляет по пустым, звенящим от мороза улицам нового города. Тому, кто смог пережить все эксперименты советской и российской власти над собой, это легко. Легче, во всяком разе, чем смотреть в пустые глаза чиновников. Надеяться только на себя Александру Степановну научила жизнь. Надеяться-то научила, а как судьбу самостоятельно выстроить — нет. Хотя сама судьба Осиповым поначалу благоволила: в 37-м брата Шуриного отца, трудягу, выселили с женой и четырьмя детьми из собственного дома в Сосновке и угнали на Север, а Степана Саввича не тронули! Он был рыбак, мужик понятливый, и с тех пор в его доме говорили только о бытовых проблемах — никаких недовольств. Однако советская власть, которая, по ее же определению, «не карала, а исправляла», все же взяла Степана Саввича на вечную заметку. Когда в 40-м пришла пора идти в армию его сыну, Шуриному брату, двухметровому 20-летнему силачу Василию, определенному в морфлот, председатель сельсовета, бывший в комиссии, громогласно напомнил, что дядя призывника «лишен прав», а потому — пехота. И в 41-м Вася Осипов сражался сначала под Ленинградом, а с 42-го по 45-й — в самом Ленинграде. Вернулся с войны в 46-м седым туберкулезником и через год, в 47-м, умер. Было ему 27 лет.
— Мы, наша семья, всю жизнь под страхом прожили.
— Сопротивляться было невозможно?
— А когда это возможно? Мы, дети, с товарищами своими не разговаривали. Всегда молчали. Боялись ужасно. Дедушку ведь тоже хотели изгнать, уж и в Чердаклы привезли, да посмотрели — он в лаптях, в армяке: какой, к черту, кулак?! И назад отправили. Над всем родом Осиповых, а в отцовской семье их четыре брата было — все высокие, сильные — все время топор этот висел. Да над всеми! Понравится кому из лентяев дом — сразу туда, всех — на высылку, а они — в тепло. В дядином доме правление колхоза устроили: дом-то красного кирпича был, хороший. Но и лачугами не брезговали: своими глазами видела, как в сумерках к нашим соседям подъехала подвода, наши же, деревенские активисты, взошли в домишко, там рев поднялся, вывели мать и пятерых детей с узелочками, посадили в телегу. Больше они не возвратились. Пропали. А домишко достался активисту. Шесть семей у нас из деревни сгинуло. У других наших соседей мать с отцом забрали, а дети, две девочки, спрятались. И уж когда все было кончено, дней через пять они появились. Их не тронули, потому что родителей уже не найти было. Не знаю, как мы этот 37-й пережили! Я все помню — мне уже 11 лет было! Однажды глубокой ночью стук в окно — отец в то время бригадиром в рыбколхозе работал. Приказали отцу идти в сельсовет. Я сижу на печи, и меня дрожь бьет. Мама узелок стала ему собирать. Через полчаса возвратился: оказывается, какому-то районному начальнику понадобилась рыба — вот отца и подняли, чтобы он амбар открыл и отпустил тому рыбы, сколько ему надо.

Цыганка гадала, за ручку брала
— Где же такой рыбный рай-то был?
— Упокоен этот рай теперь под водой — водохранилище называется. Выходит, хранилище для воды нужно было стране, а хранилище для людей — нет. На дне наша Сосновка. А какие луга были у нас, какие озера! Рыбаки на озерах и рыбачили. А потом к их лодкам подходили катера и весь улов увозили. Но в 40-м году, перед войной, жить как-то получше стало: хлеб немножко появился, кооперация заработала — промтовары привозили, ночь простоишь — ситцу купишь метра полтора. А уж как войну объявили — ужас начался, все внутри разом оборвалось: рев стоял в селе — подвода за подводой с мужиками на фронт! Отцу бронь дали, да и по возрасту не подходил. От Васи, как блокада Ленинграда началась, полгода ни одного письма не было. Мать решила — погиб, но все же отважилась позвать в дом пришлую цыганку — погадать. Это 42-й год был. Мне — 16, но я еще в колхозе работала, не на заводе. Цыганка эта, колдунья натуральная, и изгадила мне судьбу. Маме 50 лет было, но наивная она была, как я, — цыганка предложила ей, глядя на меня: давайте я так сделаю, что вашу дочку никто наглый никогда из дому не возьмет. Мама и согласилась. А в дальнейшем вот что получилось: сколько у меня было кавалеров — вот-вот замуж выйду, и в последний момент как бес какой-то их отталкивал, тут же женятся на других, а потом плачутся мне, что ошибку совершили! Таким образом, я всю жизнь и живу одна, хотя у нас в семье все были красивыми, уродов не было.

«…А пламя — уже по всему цеху»
— Александра Степановна, а что же привело вас, красавицу, на патронный завод?
— Думаю, судьба — не голод, хотя в семье кроме меня были еще сестренка, которая потом погибла в грозу, и Коля, братишка, на три года меня младше. Вася — на фронте, старшая сестра — замужем. Чего-чего, а рыба у нас всегда была… Я семь классов в 41-м окончила, дальше хотела учиться, да мама сказала: «Ты о чем? Война…». До 43-го на окопах работала, снег на железной дороге чистила, на строительстве аэродрома под Чердаклами вкалывала, на торфе, лес пилила за 100 километров от дома — все по повесткам, которые в колхоз приходили. И пошла я в 17 лет с подружкой устраиваться на патронный завод, за 18 километров от нас. Вошли в кадры, а женщина и спрашивает: где вы росли, такие красавицы? Взяли сразу, все-таки — семь классов! Меня определили делать заряд: развешивать порох и набивать им гильзы. Работали по 12 часов. Две недели в первую смену, две — во вторую. Бывало, часам к двум ночи еле углядываешь эту маленькую стрелочку на маленьких весах… Но давали 700 грамм хлеба ежедневно. Бесплатный кипяток. И однажды в нашем цехе получился пожар. Там готовой продукции — крупнокалиберных патронов — миллионы были. Я услышала какой-то шип. Оглянулась, а это народ стеной бежит, а за ним — волна пламени по верху. Я тоже побежала к проходу, а пламя — уже по всему цеху, только не по низу, а по верху. А в проходе — гора людей упавших, свалка. Я полезла через них и тоже упала. Потеряла сознание. Очнулась на улице — уже темно: ноябрь был. Сначала ничего не видела — желто в глазах было. Как прояснело чуть, увидела, как патроны трещат, рвутся. Там вместо нашего цеха уже воронка, а вокруг — оцепление. Мы побежали к воротам. Вахтерша начала стрелять вверх, никого с завода не выпускала. Потом постепенно всех вывели. А уже через четыре дня мы так же работали, только в другом месте. До сих пор не понимаю, как все это можно было так быстро организовать! Начальника цеха посадили. Наверняка были и жертвы, но нам запретили об этом и вспоминать, и говорить. 28 лет проработала я на патронном, и в числе самых хороших — любой ценой план выполняли! Там за эти годы столько взрывов одиночных было! До сих пор вздрагиваю, если соседи сверху что-то уронят.

Законопослушный или забитый?
— В Сосновку уже не возвратились?
— Так в начале 50-х некуда уже было возвращаться: моих родителей перекинули в поселок Рыбацкий — здесь недалеко, остальных — кого куда. Некоторые успели свои дома разобрать и перевезти, а у нас, как и у отцовского брата, дом красного кирпича был, старинный — как его перевезешь? Да особо никого и не спрашивали — ломали, да и все. Стон и бабий рев стоял такой же, как в войну. Кладбище ушло под воду. Под водой могилы наших дедов-бабушек остались, сестра, которая от грозы погибла, там же, на дне… Народ законопослушный был: что скажут, то и исполняли. Или забитый?
— Запуганный, наверное.
— А вот как — в войну тем, кто фронт кормил, ничего не оставляли? Рыбаки, как отец, две-три рыбешки украдкой приносили — весь улов, как говорили, на фронт шел. А может, куда поближе… Но все равно — когда в доме есть мужчина, такого тотального голода, как остальные, мы не ощущали. Ведь умирали в деревне от голода! Кроме мерзлой картошки — ничего!
— Не жалеете, что так и не стали колхозницей?
— Да вы что! Хватит, мама за палочки работала. На заводе, конечно, тоже не сласть, но хоть человеком себя чувствуешь! А после я еще 20 лет в гостинице «Венец» работала — начала с простой кастелянши и до дежурной горничной дослужилась. Вот там людей повидала! И умные, и талантливые, и красивые, и воспитанные! А что бы я увидела, в колхозе оставшись?

Людмила ДУВАНОВА