При первом же взгляде в Василии Ивановиче угадывается счастливый человек. Уютный интерьер квартиры лишь подтверждает догадку о том, что здесь живут любящие люди — уж очень заметна заботливая женская рука. Даже на стене общей площадки перед дверью Яковлевых висят две небольшие картины.

«У меня было счастливое довоенное детство»
Василий Иванович, который в минувшее Рождество отметил свое 86-летие, ни внешним видом, ни разговором не может подтвердить почетное звание старика: модная клетчатая рубаха, абсолютно правильный русский язык. Не стану приводить полностью подробный и яркий рассказ Василия Ивановича о деревне Острова Волховского района Ленинградской области, откуда он родом и где жил до семи лет. Если убрать подробности, близкие лишь ему, информационно остается: мать и отец — это папочка и мамочка; Троица — полкилометра цветущей сирени; пятистенный дом бабушки; явная зажиточность всей деревни; фруктовые деревья вдоль дороги и потрясающая чистота; трехэтажная кирпичная школа; церковь посередине села, где сразу после войны нашли приют оставшиеся нищими и бездомными жители деревни.
— Василий Иванович, ваши родители зажиточными людьми были?
— Деда и бабушку по линии отца я не помню, а дед по линии мамы работал в охотхозяйстве Наркомата обороны, организовывал охоту для командиров различного ранга.
— Охоту-пьянку…
— Не знаю — дед не пил: он охотником был еще до революции. Ему фабрикант Четверяков подарил альбом для фотографий с золотой окантовкой и золотой пластинкой, на которой было выгравировано: «Ивану Маркову за сотую лисицу».
— А чем занимался ваш батюшка?
— Работал на железной дороге. Как рассказывала мама, он ушел на железную дорогу в 18 лет. Сначала стрелочником, кочегаром, потом — до конца жизни — машинистом. Между прочим, был награжден именными часами начальника дороги за безаварийную работу. Когда мне было около семи лет, отца перевели на станцию Дно, знаменитую: там Николай II…
— …подписал отречение от престола.
— Да, да! А в семь лет я уже пошел в школу в самом городе Дно, где отец получил квартиру.
— Матушка работала когда-нибудь?
— Нет! Она начала работать только в войну, после смерти отца. А при его жизни она была активисткой в женсовете Дновского отделения Ленинградской железной дороги. У меня было счастливое довоенное детство. Бабушка по линии мамы меня, между прочим, звала только Васенькой.
— А Васенька сразу вписался в городскую жизнь?
— Мне там очень не хватало деревенских походов вместе с двоюродным братом на речку Лугу, объединяющего молчания на берегу, среди густой травы. Знаете, мама не разрешала мне босиком бегать, потому что соседский мальчишка таким образом поранил ногу до загноения. А мне так хотелось босыми ногами по земле! Но в городе оставался только такой вариант: встать рано утром и босиком погулять по песочку возле дома. Такая благодать! Потом домой и — спать. Безобразничать, не слушаться было невозможно: я был на виду, потому что мама — в женсовете, а папа — железнодорожник, уважаемые люди. Я однажды прокатился на подножке маневрового поезда, так папа об этом узнал мгновенно — а спрашивал он строго, ставил в угол, учил никогда не врать. А маме вообще ничего не нужно было узнавать от чужих — она и так видела меня насквозь. Однажды я на коньках провалился в прорубь, а отцу, который был дома, сказал, что просто упал так. Мама пришла, видит развешенную одежду — что это? Я — врать, она — как на самом деле было? Помню, отец был очень разгневан, что я его обманул, даже подзатыльника я удостоился. С тех пор я на всю жизнь запомнил: что бы ни произошло, врать — нельзя!

17-летний отличник учебы
— Чем запомнилось начало войны для домашнего мальчика-подростка Васи?
— Седьмого июля 41-го немцы уже подходили к станции Дно. Началась эвакуация. Я с мамой и сестрой на 7 лет младше меня поехал в деревню Чуркино в 20 километрах от Ярославля и год со своими деревенскими сверстниками работал в колхозе.
— А почему не всю войну?
— Я узнал, что в Ярославль же эвакуировалось наше, Дновское, железнодорожное училище, там были все работники железной дороги, вплоть до того, что бывший начальник локомотивных депо работал в училище старшим мастером. Со всеми ними я был знаком, и когда встал вопрос, продолжать ли учебу в 9-м классе или училище, я выбрал последнее. В 43-м году я уже ездил помощником машиниста и получил свою первую награду: министр трудовых резервов Маскатов вручил мне грамоту «Отличник профессионального образования». Мне было 17 лет, я получал за работу одну треть зарплаты машиниста, а в училище был старостой группы.
— Ну, 17 в середине войны — это много. В 43-м многие ваши сверстники и на фронт сбегали, и имели опыт полуголодного существования при 12-часовой ежедневной работе.
— Я не помню, чтобы мы голодали: в училище давали в день 800 граммов хлеба. В столовой были макароны с мясом, мясной суп. В Чуркино, кстати, колхоз тоже выписывал и картошку, и мясо, и муку. Жаль, папа так и не оценил, как я, городской человек, научился запрягать лошадь — папы не стало в декабре 41-го: умер на операционном столе… Ну вот, а в конце 43-го меня уже перевели помощником машиниста в Ярославское локомотивное пассажирское депо — доверили водить поезда с людьми в Рыбинск, Кострому.

«Был бы я сейчас адмиралом?»
— Насколько я понимаю, в январе 44-го у вас наступил призывной возраст, а до конца войны оставалось еще целых полтора года.
— Меня и призвали в армию только 15 декабря 44-го, мне было 18 лет и 11 месяцев.
— А почему так?
— Потому что до этого времени действовала бронь, а к началу 45-го, видимо, стала ощущаться нехватка людей, поэтому меня как достаточно образованного включили в состав команды, которая должна была ехать в военно-морское училище подводников. Иногда думаю: если бы добрался до этого училища, был бы я сейчас адмиралом?
— Училища не случилось?
— В результате налета немецких самолетов на наш поезд взрывная волна так и не дала мне шанса: повреждение основания черепа, контузия головного мозга, парез слухового нерва — я на левое ухо не слышу ничего, парез лицевого нерва — это на лице написано, как видите. И меня — в госпиталь. Помогли друзья из нашей локомотивной Ярославской бригады — каким-то образом они углядели меня в этой каше и попросили на сортировке занести в вагон, который следовал в Ярославль. Когда я числа 28-29 декабря очнулся, возле меня в палате уже сидела мамочка. В апреле 45-го я вышел из госпиталя со второй группой инвалидности. А после Победы решил опять учиться — нахально пошел на прием к начальнику областного управления профессионального образования. Что удивительно, он меня принял, потому что помнил по хорошей учебе в железнодорожном училище: он в 44-м вручал мне вторую почетную грамоту за хорошую учебу. Так я поступил в Люблинский техникум железнодорожного транспорта, после которого — с двумя «четверками» в дипломе — меня в 1949 году направили на работу в Ульяновск, а в 30-летнем возрасте я уже стал здесь директором железнодорожного техникума, коим и оставался в течение 30 лет. А в системе профессионального образования я — целых 55 лет. Я — счастливый человек, потому что на моем пути каждый раз встречаются люди, которые каким-то образом поворачивают, что ли, мою судьбу.

Личное, но все равно — «железнодорожное»
— Можно сказать, что жизнь удалась?
— Безусловно! Сколько специалистов вышло из стен моего учебного заведения за 30 лет — не сосчитать! Жаль, сегодня профессия машиниста оказалась вдруг не в большой чести. Только-только начинают чуть поднимать им заработную плату. А в мое время помощник машиниста тепловоза получал больше, чем начальник станции!
— Василий Иванович, вы не против, если мы отойдем от «железнодорожной» темы и чуточку поговорим о личном?
— Давайте попробуем.
— Чьими заботами устроен такой уют?
— Это все Лариса, вторая жена. С первой, Ириной, я прожил 30 лет, у нас родились две девочки и два мальчика. И с Ларисой живу уже 30 лет. Если Ирина была постарше на два года, то Лариса — младше на целых 23. Меня даже по партийной линии хотели в свое время «отстегать» за столь несоветский брак. Но самое интересное, что с обеими я познакомился на своей работе, так что от «железнодорожной», как вы говорите, темы никуда не деться!
— Обе ваши дамы сердца удивительно симпатичны.
— Ирина Петровна, царство ей небесное, работала фельдшером в медпункте железнодорожного училища на Тутях, куда поначалу определили и меня. Она с 42-го по 45-й была на фронте, войну закончила в Прибалтике в звании лейтенанта медицинской службы. В августе 50-го мы познакомились, а в ноябре — поженились. Когда меня назначили директором техникума, Ирина не смогла работать рядом — это считалось кумовщиной, ушла в железнодорожную поликлинику. А когда мне было 54 года, я Ирину похоронил… А с Ларисой меня познакомила моя дочь. Лариса была в техникуме, как это тогда называлось, освобожденным работником профкома. Замужем, дочка росла, но что-то там у них не ладилось. Полтора года мы «женихались», и в 56 лет я женился во второй раз. А Ларисе было всего 33! И она как-то сразу сумела стать и моей спасительницей, и хранительницей: достаточно сказать, что Лариса выходила меня после двух микроинфарктов… Сейчас-то, конечно, разница в возрасте не столь откровенна: все-таки шесть внуков у нас, шесть правнуков — когда собираемся вместе на праздники, сердце радуется! Я люблю гостей принимать, могу и спеть, и сплясать! К нам любят друзья приходить.
— Вы много прожили, вам есть что и с чем сравнивать. Вам все нравится в сегодняшней России?
— Что нравится… Мне нравится, что сейчас каждый человек открыто может высказывать свою точку зрения. Правда, дальше этого пока ничего нет. А больше всего мне нравится, как внучка учится!

Людмила ДУВАНОВА