Указателя на Нижнюю Якушку в Новомалык-линском районе нет — проехали, заплутались, вызнали, вернулись, нашли. Село вроде бы спокойное, даже собакам лениво бегать с лаем за машиной, а все же ворота отворить или в окно выглянуть Ольга Яковлевна Якушева не рискнула до прихода местного администратора, что — правильно.

«Всегда — не до этого?»
Ольге Яковлевне 21 февраля исполнился 81 год. Себя и своих сверстников определяет так: «Мы — несчастное поколение». С этого и начался наш нелегкий разговор, во время которого строгая пожилая женщина не раз повторяла: «Мне теперь уже нечего бояться — за правду в тюрьму не посадят». Рассказывала о жизни сурово, но заплакала только однажды — когда коснулись темы войны:
— Я, конечно, фронта не видала, но понимаю всей душой, как там было. И как здесь было. Здесь каторга трудовая была. Я не обвиняю в этом государство — государству надо было победить. Но мы последними силами здесь исходили. Помнил о нас кто, нет ли? Кто интересовался, трудно, легко ли в 10 лет после школы не за уроки садиться, не обед разогревать — его не было, а таскать на коромысле ведра с картошкой на посадку. Сестра старшая во время войны училась в педучилище, есть нечего — мать здесь тыквы насушит, из картошки лепешек испечет, я 10 километров через лес бегу на вокзал, Надя руку из товарняка высунет, схватит сетку и — в Мелекесс опять: нельзя же занятия пропускать! Жалко детства… А я ведь очень хорошо училась: и по русскому, и по математике были хорошие оценки. После седьмого класса в техникум поступила, да бросила: маме трудно было. Потом, правда, все же образование получила: окончила по ускоренной программе двухгодичную сельскохозяйственную школу в Тереньгульском районе.
— Вы семилетку в 45-м окончили — почему матери было трудно: война же позади?
— Это по радио так говорили: «Победа, ура!». А в каждой отдельной семье война продолжалась: не с немцами, так с жизнью. Отцу 40 было, когда его через два месяца после начала на фронт взяли. Папа перед уходом брата трехлетнего унес в сарай, слышу, наставляет: «Ты за хозяина остаешься, маму слушайся, сестрам помогай!». Папа одно письмо успел прислать из Инзы, где их на три дня перед фронтом задержали: «Прощайте, прощайте, едва ли вернусь, помните меня!». А нас у матери, которой всего-то 37 лет было, пятеро осталось: Надя с 28-го, старшая, потом — я, Валя с 35-го, Володя с 38-го и Нина с 41-го, в мае родилась. Так что считайте, кому сколько в 45-м было, тогда поймете, что бросить техникум не подвиг, а единственный вариант жизни. Младшие на моих же руках выросли: Нине, как отец на войну уехал, три месяца только исполнилось — она вообще не знает отца: он ведь не вернулся, погиб там. Ничего нам о нем не прислали — ни похоронки, ни что без вести пропал. Был человек — и нет человека. А таких, как отец, сгинувших в никуда, кто считал, кто хоронил, кто вспомнил, что семья ждет?.. Не до этого было. Может. Но с 41-го 71 год прошел. Всегда не до этого?.. А мама в колхозе сутками пропадала. Никто не говорил тогда: у меня, мол, ребенок. Это же твой ребенок, а ты государству обязана в трудное время помочь! Детская память крепкая — я до смерти не забуду, как нянчила крошечную Нину! Мама в поле, комбайнов, тракторов — нет, все на фронт увезли, только два колесных работало с девочками-трактористками, а остальное — руками. Женщины да мы, дети. Из мужчин остались старые совсем да больные, да увечные — там были не нужны, но и здесь пользы от них не было.

Белая тряпка на шесте
— А Нина же что-то есть должна была!
— Мы при всех трудностях корову держали — нельзя было от нее отказаться: погибли бы все. Но восемь килограммов топленого масла надо было сдавать государству, 40 килограммов мяса, сорок ведер картошки — правильно, солдат надо было кормить! А здесь даже мякиш с молоком я не могла Нине дать: не было хлеба! Не было в продаже сразу, как война началась! Я Нину маме на поле таскала грудью кормить. На плечо ее положу, она плачет, голодная, я тоже — ее жалко, а тут еще Вов-ка трехлетний за подол цепляется, тоже к маме хочет. А мне 10 лет — куда я с ними двоими за шесть километров? Отгоню Вову домой и дальше иду. А потом ведь обратно еще… Нина меня до сих пор второй мамой зовет. Да, не видали мы ни снарядов, ни бомб, но кто когда в пол женщинам и детям поклонился за то, что, кроме хорошего, ничего на фронт не писали даже? И сами с собой не жаловались. Мы, дети, пытались наравне с матерями серпами жать, да получалось не очень. Но к лету 43-го уже прилично серпом орудовали.
— В поле были больше, чем дома?
— В обед тряпку белую на шесте бригадир поднимал, чтобы все собирались в одно место — давали чашку затирухи, муку, разведенную с водой: так для свиней варят, только там еще фураж добавляют. К затирухе иногда хлеба кусочек давали. Мы помощи ниоткуда не имели: мама сиротой в шесть лет осталась, ни читать, ни писать не умела… Когда они с папой поженились, самыми первыми в колхоз вступили — папа потом конюхом работал, на тракторе, на комбайне, а мама всю жизнь — разнорабочей. Они, а потом, в них пойдя, и мы слишком, до дурости, честными были: яблока колхозного ни разу не сорвали, малины колхозной ни горсточки не съели! Ни в детях, ни когда я уже старшим садоводом работала. Всегда четкая граница была между государственным и своим.

«Мы не темные дураки»
— Ольга Яковлевна, но недаром же в СССР говорили: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое!».
— Знаю я эту поговорку, она не про нашу семью. Я вот другое скажу: за 20 лет после войны в селе ни одного дома под соломой не осталось. Клуб колхоз построил, детсад, школу двухэтажную, сельсовет. Фермы, зернотоки, сады, плантации с овощами — все, как картинка, было. Все зарплату получают, скотину держат, огороды сажают. Нищих в деревнях не стало! Но не успели досыта такой красивой жизнью пожить — крушить все начали. Как мы ужасались и плакали — как будто опять война! И хоть говорят, ломать не строить, долгонько ломали-то, и сейчас после
20 лет крушенья остовы от ферм никак не додолбают. На совесть мы строили!
— А как же вы, потомственные колхозники, допустили, что хозяйство в пыль стерли?
— Не мы же начали — так сверху пошло. Разве какой председатель мог по своей воле трактора продавать, скотину резать, если из района указания не получал? А район — из области. А область — из Москвы. Нас, в деревнях, зря темными дураками считают! Ну ладно, похватали все, что было общим, себе, а толку? Работать не любят и не умеют. Сейчас на ворованных из колхоза тракторах лес возят, продают — лесхоза нет, вольница, никто ничего не караулит! И никто не запрещает. Если ты фермером назвался, надо работать, как мы в войну работали, с утра до ночи! Результат только тогда получается, когда большие задумки есть. А их — нет. И потом — ни одного настоящего мужика в селе не оказалось: вон, в Верхней Якушке тоже началось было такое, а мужики все вышли и колхоз отстояли!

Чтобы смысл был…
— Значит, кое-что и от людей зависит!
— Если люди сплоченные. А поодиночке что мы сможем сделать? Случись война — большой вопрос, как ее выиграть с сегодняшними людьми! Даже дети малые, и те изменились в худшую сторону. Детсад не работает, клуб холодный, мертвый стоит… Остались у разбитого корыта. Честному человеку жить очень трудно стало, а по-иному еще надо научиться! Когда я говорю, что всю жизнь положила на то, чтобы колхоз поднять, люди смеются. А я ведь не смешно жизнь прожила. И что же — как о моем отце государство не вспомнило за 71 год, так и я с тем же уйду?
— У поэта Евтушенко такие слова есть: «Идут белые снеги, и я так же уйду: не печалюсь о смерти и бессмертья не жду»… Что ж вам сокрушаться, Ольга Яковлевна — вы для страны все сделали, а память ей вернуть, думаю, не в ваших силах.
— Человек, если без памяти, и то — жалкий. Без памяти и нитку в иголку не взденешь. Но ведь память и развить можно, чтобы потом с умом не только тратить ее, но и хранить. Если о войне один день в году вспоминать, на какую память надеяться? Мне ведь не благодарности нужны — хочется, чтобы люди вспомнили, как это хорошо — работать. Пусть за трудодни, пусть без отдыха, пусть впроголодь, но знать, что ты нужен! Чтобы смысл был. Мы даже в войну старались хорошо учиться, хотя дома никто за нами и не следил. Мы этим нашим матерям помогали верить, что у нас жизнь будет лучше, чем у них.
— Сбылось?
— Отчасти. Мама в 87-м умерла — хорошо, не увидела, как колхоз растащили: ушла со святой верой, что не зря в войну «лошадью» работала. Нас всех вырастила в одиночку. Да все так жили: нас в классе было больше 30 человек, а отцы вернулись с войны только у двоих… Мне и моим двум детям повезло: наш Феликс Алексеевич, муж мой, 30-го года рождения, умер в 2005-м — я всю жизнь мужней женой пробыла, а у девочек всегда отец был. Мы 49 лет с мужем прожили. Этот дом мы с ним вместе построили, потом машину купили, стали деньги в сберкассе копить для девочек. Накопили больше 40 тысяч, а «Жигули» стоили тогда семь. Радовались, что дочкам будет с чего жизнь начинать. А тут реформы начались, и все накопленное в прах обернулось… Эти деньги, трудом тяжким деланные, вытащили по всей стране, а через месяц отчего-то, как грибы, миллионеры стали появляться! Помню, тогда в сберкассе многие книжки свои просто на пол бросали за ненужностью.
— Но и это минуло. Что же в сухом остатке?
— А то, что мы с верой в сильную власть, в сильное государство жили и работали, надежа была на будущее, а сейчас — полное неверие ко всему. И у старых — тоже. В войну, конечно, детства у нас не было, а юность была, мы умели веселиться. Я в хоре пела, мы в школе выступали, на танцы в клуб бегала после работы. Картошку едим — в клуб идем. Мы иной жизни не знали — для нас эта хороша была!

Людмила ДУВАНОВА