Людмила ДУВАНОВА
Этот дом в селе — точная копия неухоженных, забытых не только чиновниками от ЖКХ, но и самими жильцами домов на Стасова, Пушкарева, Локомотивной в Ульяновске. В двух обшарпанных подъездах —138 квартир, у обитателей каждой из которых — свои скелеты в шкафу. На скамейке, среди абсолютно деревенских старушек, нельзя не заметить даму с собачкой: таких ухоженных, уверенных в себе женщин неопределяемого возраста не часто встретишь и на городских улицах.
Разговорились. Собаку, с седой уже мордой, зовут Чарли. Найден Чарли внучкой Нины Ильиничны Жуковой в одном из парков Тель-Авива в начале 2000-х.
— Зачем такие сложности: тащить кутенка через границу из Израиля — если внучка так хотела тебе подарок сделать, здесь бы купила!
— Зачем подарок «здесь», если я в то время давно жила и работала в Тель-Авиве и имела израильское гражданство: внучка с дочерью просто приезжали в гости. Разве я могла отказать маленькому ребенку — конечно, взяла этого крошечного четвероногого еврейского колобка себе. О чем ни разу не пожалела.
— Как же случился такой крутой вираж: Тель-Авив — Криуши?
— Рассказывать по порядку или как душа вспомнит?
— Да как вспоминается, так и вспоминай!
— Знаешь, у евреев есть такое понятие: «лехем они» — хлеб лишений и «лехем херут» — хлеб свободы, это если говорить относительно мацы, их пресного теста. Если по-человечески, то хлеб свободы и хлеб рабства — один и тот же: разница между свободой и рабством не в комфортности, а только в свободе распоряжаться собственной судьбой. Я в любых лишениях предпочитала и предпочитаю строить свою судьбу сама.
— Для того чтобы это понять, надо было очутиться в Израиле?
— Для того чтобы это лишний раз подтвердить: многие ли русские бабы на второй день найдут уже работу в чужой стране, а через семь месяцев заговорят на чужом языке? Вон наш любимый Михаил Козаков учил роли на иврите по бумажке, написанной русскими буквами. А я — в процессе общения с местными. А приехали в одно и то же место в одно и то же время по одним и тем же причинам. Только он — полукровка, а я – чисто русская баба родом из Пермской области. Но у меня был свой Эммануил Соломонович, третий муж, бухарский еврей, которого так достало начало 90-х в России, что он решил рвануть в землю обетованную. Меня — спасибо — тоже не забыл.
— Много вас тогда, бегущих от проблем, в московских аэропортах толпилось?
— Мы через Самарканд рванули — слышали, так проще. А получилось как всегда. Сразу на вокзале нас обокрали — исчезло все, включая документы. Эммануилу-то проще было: он из тех краев родом, восстановил документы быстро, а на меня надо запросы слать в Пермь, в Ульяновск… Тут у Эммануила — чего сроду не было — настырность еврейская проявилась: сел на телефон, и в результате мне оставалось лишь дождаться документов. А у него — билет. Отправила я его. И стала на квартире у самаркандской старушки ждать последнего привета Родины. А в Самарканде уже не дремали — местные резали всех подряд, не исключая, естественно, приезжих, подобно мне. Отсиделась у старушки, получила паспорт и все прочее, села в самолет, а в Бен-Гурионе меня уже Эммануил встретил.
— Нина, давай пока Израиль оставим — до него ты все-таки 40 лет в России жила: явки, пароли, имена, как говорит наш президент.
— Власть много чего говорит… У нас в семье было пятеро детей, я родилась спустя шесть лет после Победы, так что отца знала только одноногим — вторая на фронте «потерялась». Мне года не было, когда мы переехали в Ульяновскую область. Я с 11 лет спокойно могла заменить на ферме любую доярку. И заменяла по мере необходимости. 18 голов вручную доила! Сено на горбу таскала в полтора своих веса: только ботинки виднелись. Колхоз здоровый был’— и коровы, и свиньи, и овцы, и поля урожайные… Вот сейчас смотрю телевизор и ловлю себя на том, что все уже было — Россия не по спирали развивается, а по кругу ходит. Наше село Ивашевка вместе с колхозом исчезло с лица земли в начале 70-х буквально за год: так же куда-то подевалась живность, техника, закрылась начальная школа, попродавали все свои дома и разъехались. Одно кладбище до сих пор стоит. Я оттуда уехала после восьмилетки — мы ее в соседнем селе оканчивали: тогда пешком ходили, сегодня возят, а в чем принципиальная разница?
— Куда ж ты подалась в 15 лет?
— А в Подмосковье, с подружкой Манькой на пару — на ткачиху учиться. Мать дала на дорогу да сверху 8 рублей. Вот с восьмью рублями я и ушла во взрослую жизнь. Тогда с училищами-то не так много людей приходило, поэтому на любом производстве учили на практике: приставят тебя бес-платным приложением к спецу, глядь, через месяц и сам все умеешь! Если хочешь, конечно. Я цепкой к работе была! И вполне самостоятельной с детства: как кошка, по ветлам на макушку залезала после маминых шлепков. И все равно к маме хотелось — через «ткацкие» полгода подалась обратно домой, в Цильнинский район. Доярка… На всю жизнь… Подумала и подалась в Ульяновск, стала также практикой учиться на официантку в ресторане на старом вокзале. Дали общежитие. Порхала как бабочка с подносом из нержавейки на вытянутой руке, а на подносе — шесть первых, шесть вторых да 12 пустых тарелок, которыми перекрывают тарелки с едой. В случае чего и сейчас могу повторить! В Израиле повторяла… Ну вот, а тогда, как выходные образовывались, ходили с подружками в парк Свердлова. Там и с мужем первым познакомилась.
— А он чем занимался?
— После армии на мента доучивался на курсах — он старше меня на три года был. Как-то сразу и расписались, мне еще 18 не было. Уехали на его родину в Николаевку, я уж три месяца беременная была. Приревновал, избил умело, по-ментовски — без синяков; я подумала-подумала да и уехала от него на восьмом месяце: он мне померзел. Мама меня еле приняла, но помирила нас. И вскоре после рождения сына он опять ударил меня за не пришитую вовремя пуговицу. А моя мама меня выгнала из дома! И я пошла официанткой в «Волгу», жила у подружки, но через полмесяца он сам ушел от нас, а я вернулась. И вскоре познакомилась с военным корреспондентом, капитаном, старше меня на 12 лет, который приехал в Ульяновск по каким-то делам. Так в моей жизни появился польский еврей, Владимир Белгородский, родом из Украины. Поженились. Жили и в Архангельской области, и в Пензенской, потом — снова в Ульяновске: так его кидали по работе. Дочка родилась. На пенсию Володя вышел подполковником: Сережа в шестом классе учился, Таня — в первый пошла. Жизнь с годами устроилась, я работала парикмахером в Дубках, там мне комнату дали, и Володя после дежурства на радиоламповом заводе — он там начальником караула был — через день приезжал. И однажды в октябре не приехал. Я сразу в милицию. Искать стали. По телевизору объявили… Не нашли ни его, ни машину… Выдали бумажку: пропал без вести…
— А как образовался Эммануил Соломонович?
— А набойка на новых туфлях отлетела, а он в своей будке ее прибил!
— Эка тебя — от подполковника к сапожнику!
— Одной с двумя подрастающими детьми трудновато… Да и не я начала: мне 40 было, ему — 30, но я выглядела моложе… А через год, в 1992-м, мы уж в Израиль поехали, где у него уже жили мать и два брата. Конечно, и самаркандский, и даже московские аэропорты по сравнению с Бен-Гурионом — сараи. А уж когда пошли вечером гулять по набережной Тель-Авива, где неописуемо красивые отели вдоль моря, все в огнях, пальмы, чистота
— словно ты находишься не на улице, а в большой квартире… Вспомни Россию 92-го года… Да хоть на сегодняшнюю посмотри…. Когда меня спрашивают, как отличается Израиль от России, я отвечаю: как цветной телевизор от черно-белого.
— Тем не менее наслаждаться безделием не стала. Почему?
— Я вообще не могу без работы — скучно мне: становлюсь злой пантерой. Пошла погулять по Тель-Авиву и углядела объявление на магазине, написанное по-русски, что требуются продавцы со знанием русского языка. Зашла, объяснились с владельцами магазина на пальцах. А вечером пришли уже с Эммануилом, чтобы он на иврите договорился об условиях, и на второй день приезда в Израиль я уже работала! Хотя гражданкой Израиля стала только через год! И тут же развелась со своим Соломонычем, потому что ужасно надоели его ревнивые колотушки.
— А где же стала жить?
— Разве это проблема? Там почасовая оплата — переработал 15 минут, платят за весь час. Сняла квартиру за 300 долларов в месяц, купила на одну месячную зарплату мягкую мебель, телевизор, видик, холодильник, на еду на месяц оставила… Там очень дешевые продукты, но дорогие шмотки — они объясняют это тем, что человек хочет есть каждый день, а одежду каждый день покупать еще никто не пробовал. Я там много где работала — и полы мыла, и пылесосила, и в раздаточном цехе в столовой, и еду по пятиэтажному офису разносила, и за стариками ухаживала, а последние семь лет работала уже на одном месте, в мебельном магазине, заведовала кадрами — но это когда я ивритом хорошо овладела. У меня русских друзей там не было — только евреи: они очень ценят тех, кто умеет работать.
— И все 11 лет — только работа?
— Ну почему? И в Иерусалим ездила, к Гробу Господню, и на Средиземном, и на Мертвом море отдыхала, на озере Кинерет с пресной водой. И работала не только в Тель-Авиве, но и в Хайфе, в Рамат-Гане — там все близко. Мне до замечательной израильской пенсии по возрасту два года оставалось, когда я уехала обратно.
— Зачем?!
— Сына хоронить — его убили здесь. Когда каждый месяц 11 лет подряд получаешь по 1 500 долларов в месяц, куда их — помогала сыну встать на ноги. Он вкладывал деньги в недвижимость, зачислял на счета в банк, но все-все оформлял на себя. И когда его не стало, я осталась, собственно, голой в свои 53 года. Жена сына по суду все забрала себе, мне досталась от всего богатства крошечная часть. Я доработала до пенсии, годы работы в Израиле мне не засчитали… Теперь — село, вот эта квартирка в собственности и пенсия в 5 тысяч рублей.
— Но почему девять лет назад было не вернуться в Израиль, где тебе было хорошо?
— Дочка,’ внучка… По правде, просто руки опустились после гибели сына. Думала — уеду через год, потом — еще через год… А теперь время собирать камни и думать: а питалась ли я чем-то, кроме «лехем-они»?