Людмила ДУВАНОВА
Дорог в Лесное Чекалино нет — мне дали лишь ориентир: где-то между Красной Балтией и Киватью. Шофер встречного грузовика махнул неопределенно рукой: там, а может, там… Слепыми котятами тычемся в бесконечные полевые и лесные еле видные колеи, пока чуть не увязаем в настоящем болоте. Обычно непробиваемый Виктор Иванович, редакционный водитель, чертыхается: «Сроду ты найдешь такое, куда добрые люди и спьяну не пойдут!». Понуро молчу — и то: минут сорок кружим среди ромашек и дубов, как немцы в поисках партизан.
Наконец — о, чудо! — «в лесу раздается топор дровосека». Иваныч выскакивает из машины и зайцем мчится по кочкам на звук. Возвращается почти довольный: значит, урок краеведения по Кузоватовскому району усвоил. Едем шагом сквозь горелый лес — в 2010-м была на лесных пожарах в Новоспасском районе, но там хоть какие-то подъезды к огню были, здесь же дорог просто НЕТ: «Малышев, а представляешь, если бы тут люди жили?». Иваныч сосредоточенно: «А мы к кому едем?». А и правда — к кому? Из телефонного звонка еще зимой знаю лишь, что в Чекалине живут человек шесть, отрезанных от мира, больше — ничего. В небе показывается огромный белый орел, высовываю из окна голову и чуть не сворачиваю шею, наблюдая за красавцем. В это время Виктор Иваныч, зная, что я до смерти боюсь маленьких животных, орет: «Кузнечик!». Я «передергиваю» шею и встречаюсь глазами с мордатым, готовым к воинственному прыжку рыжим кузнецом. Нервы сдают, сердце бешено колотится, я громко, по-свинячьи, визжу, а Иваныч, довольный эффектом, в голос ржет: «Да за стеклом он, кончай блажить!». Ругаемся и минуты две не разговариваем. Потом Малышев клянется, что не будет меня больше пугать, мы миримся и в эту же секунду видим дом.
Такой дом в три окна из довоенных фильмов, с цветами в маленьком палисаднике. Сзади — лес, впереди — лес, перед домом — горелый лес и кладбище. Подбегает молчаливая собака, внимательно смотрит. Мы не тати, говорю я ей. Женщина, не обращая на нас внимания, домывает порог своего дома. Подхожу, знакомимся: ну вот, действительно Чекалино, а хозяйка дома — Марья Алексеевна Гнутова.
Гости мы незваные, а потому Марья Алексеевна не спешит ломать свой распорядок жизни: неспешно домывает порожек, идет выплеснуть воду из таза, прилаживает сушить тряпку, вытирает руки и уж после этих, доведенных до автомата, действий соглашается на разговор со мной.
Сидим на досках, больше похожих на звенья забора. В руки и ноги страстно впиваются огромные комары, но деваться некуда: в дом не приглашена, поскольку там только-только хозяйка докрасила полы. В тенечке под боком сарая дремлют в густой траве две собаки. Коза — где-то внутри двора. Рыжий петух и семь куриц сосредоточенно поедают траву. Три кошки ушли на охоту за мышами. Вот и все хозяйство Марьи Алексеевны. Недалеко от нас — куча чурбаков, из них — часть сильно обгорелых, а потому проданных подешевле: машина дров обошлась не в пять, а «всего» в три с половиной тысячи. При пенсии в эти же пять тысяч. Газа в доме нет, как нет и воды, пригодной к питью: ее привозят раз в неделю из Красной Балтии. Речка сохраняется пока, но далеко до нее, дороги — никакой, а уж наступила пора для Марьи Алексеевны, когда, как она говорит, «голова вперед бежит, а ноги — назад». Но цивилизация все же не обошла ее совсем уж стороной: электричество есть, а с ним — и телевизор, с которым она частенько разговаривает в отсутствие реальных собеседников, и плитка — не станешь же летом печку топить, даже телефон стационарный имеется. Телефон-то как раз и спас ей жизнь пылающим летом 10-го года:
— Первого августа лес загорелся от световых проводов — в пяти метрах от моего дома запылало. Дом напротив сгорел, на кладбище кресты многие погорели, огородка вся сгорела, дубья, сосенки на могилах… Я к телефону метнулась, да забыла со страху, как в милицию-то звонить! Набрала номер, а там вдруг — Галина Васильевна Секина из Красной Балтии. Я спрашиваю: это милиция, это милиция?! А Галина узнала меня по голосу: теть Марусь, зачем тебе милиция-то? Я кричу: караул, горим! У меня ноги пляшут по полу, руки трясутся… А собираю паспорт, таблетки, пенсионное удостоверение, свидетельство мамино о смерти — все в сумку, ее — на руку, в другую — узелок «на смерть». Выбежала на улицу-то — ай, козу забыла: метнулась за ней, вывела. А про собаку совсем забыла! А Галина все же дозвонилась куда надо — приехали нескоро пожарные машины, стали тушить, соседи с нижней деревни прибежали с лопатами. Как загасили все, нашла собаку-то я: миленький, Волчок, прости Христа ради, сгорел бы ты заживо — грех-то какой на душу чуть не взяла! А он лицо мне от радости, что живой, лижет, в ноги ластится… Ой, как стыдно-то перед ним было!..
Село (поскольку стояла здесь когда-то и церковь) сделали выморочным давным-давно — по выражению 75-летней Марьи Алексеевны, «при царе-косыре», ей самой тогда лет 15 было — очень просто: признали неперспективным, да и все: закрыли обе школы, магазин; сельсовет и правление колхоза утащили в Балтию, сам колхоз от полного безвластия вскоре отдал концы; сельпо перевели в Лесное Матюнино, и люди сами стали разъезжаться в поисках жизни. В каждой семье было по пять-шесть детей — школы трудились в две смены, поэтому, как ни больно было чекалинцам оставлять родные места, забота о детях перевешивала. Последний народ разбежался лет 20 назад, теперь в Чекалине «на нижней деревне» шесть коренных жителей осталось да аборигенка Марья Алексеевна совсем одна посреди леса. А куда было бежать Гнутовым? Мать, бабушка да четверо детей; хозяин на войне пропал в числе других 67 чекалинцев — так и остались. Сестра старшая, чей дом так и стоит наискосок от Марьиалек-сеевниного, умерла три года назад, умер и старший брат: десять лет назад похоронила 92-летнюю матушку, с которой прожила всю жизнь:
— Я теперь, как Агафья Лыкова, — живу одинешенько на кордоне, только той еду да лекарства с вертолета кидают, а мне «бежать» надо за 12 километров в Кузоватово — это в один коней, а в оба-то 24 вы-ходит! Спасибо,почта занялась «купи-продай», так что раз в две недели продукты привозит вместе с газетой. Малина, а не жизнь!
— Марья Алексевна, хозяйство какое-никакое есть, а что же мужика не держишь, чай, не объест!
— Они не ко двору — их надо на коротком поводке держать, а у меня дел полно! На мужика надо похлебку варить, стирать на него, посуду мыть за нем — зачем это мне надо?! Никогда у меня никакой семьи не было: кого мне надо было — меня не надо, кого мне не надо — зачем он мне нужен! Так получилось
— бобылкой осталась… Сейчас Мария Алексеевна ждет приезда из Тольятти младшего, 72-летнего, брата с надеждой, что он поправит печную трубу на доме: он на крышу полезет, а она будет внизу помогать. Дому, хотя он снаружи и не кажется старым — наличники хозяйка вот только что выкрасила в зеленый цвет, — уже 82 года: родители построили сами в 30-м году: считай, родовое гнездо. Можно было бы, конечно, уехать, когда село разбегалось, да мать запретила-: хочу у себя в дому помереть! И Марья Алексеевна сейчас того же придерживается, хотя не исключает полностью и переезда в дом престарелых — но это уж когда ничего не сможет самостоятельно делать. Судя по ней, до этой поры еще лет 20, что,безусловно, прекрасно.
(Окончание в следующем номере).