(Окончание – Начало в № 25).
Людмила ДУВАНОВА
… Иду в одиночестве осматривать бывшее большое Лесное Чекалино. Справа от тропинки, ведущей в низину, пустота: а именно здесь стоял, как рассказывает Марья Алексеевна Гнутова, дом ее прадеда, еще до революции занимавшегося заготовкой леса на участке, выкупленном в собственность у помещика. Все ее воспоминания основаны на рассказах матери — семиклассное образование и выезды не дальше райцентра не позволяют Марье Алексеевне взглянуть на прошлое и сегодняшнее этой забытой России аналитически. Да и на кой это ей?
Где-то на взгорке остался дом моей героини. Здесь, внизу, гораздо жарче — ветра нет, шумят птицы, дорога, на которой еще просматривается булыжное мощение, превратилась в тропку, поросшую цветами и травой. О, вот два хорошо сохранившихся дома: перед ними — легковушки, не просто с прицепами, настоящими «домиками на колесах». Видно, те самые самарские дачники, о которых упоминала Марья Алексеевна: «Орут по вечерам, музыкой гремят, не знашь, когда лето кончится, чтобы сгинули!». Вот удивительно — сколько уж раз встречала я в далеких, невозможно чистых экологически местах нашей области именно самарцев: неуж, нашим и это, где дом стоит 5-7 тысяч, не по карману? Вот бывшая церковь, переделанная в свое время в клуб — сейчас подойти к ней на расстояние в десять метров невозможно, так шибает в нос запахом гнилого дерева. Рядом ушлый пришелец из Самары разбирает кирпичную кладку брошенного дома. Кругом — одичавшие сады. Ни коровы, ни овцы, ни человека…
Всласть нафотографировавшись, возвращаюсь наверх. Здесь — своя жизнь. Не привыкши сидеть без дела, Марья Алексеевна, в ожидании меня, принялась колоть дрова. Не по-женски, картинно боязно, а чисто по-мужски, с замахом колуна из-за головы, с разлетанием здоровенного чурбака надвое с первого же удара. Замечу, что в октябре ей стукнет 75… Улыбнулась, когда я попробовала повторить: топор не только не расколол тощий (выбранный ею специально для меня) чурбан, но даже на сантиметр не прорезал деревянную плоть: «А не выжила бы ты тут, а?». Не знаю — жизнь заставляет и не то делать! Но спорить не стала.
— Марья Алексеевна, а как у тебя день строится?
— Да как всю жизнь! Чернорабочей в колхозе работала — надо рано встать, техничкой в школе — рано встать, почтальонкой — тоже с утрища. И вот пять тыщ минимальных заработала на житье-бытье, 300 рублей доплачивают, чтобы был прожиточный минимум. Да я не скорблю: я техничкой в школе работала по маминой трудовой — она заболела, а стаж-то надо было зарабатывать! Ей заработала, а себе вот — нет. Ну вот. Сейчас так же: встану в четыре утра, козу подою, что-нибудь сготовлю для себя, для собак, курочкам замешу, пойду козу пасти, прихожу
— огородом займусь, потом Фросю гляжу, «Кровинушку». Теперь вот надо дрова все переколоть… Только вот нет никого, поговорить не с кем: нашел — молчи, потерял — молчи. Спасибо, «скорая»
— тьфу, тьфу, не сглазить бы только — приезжает все-таки даже и по этим колдобинам. Таблетки пересылают из Балтии либо с почтой, либо на велосипеде привозят: чай, нас семь человек — давно уж известно, кто каке таблетки ест! А для всякой хворобы — у меня мед есть, малина: ее тут полно в брошенных садах. А мед наш бывший мужик продает — он давно в Кузоватове живет, а здесь только пчел держит: две тыщи трехлитрова банка. Ну, конечно, грибы разные и солю, и сушу, и мариную; ягоды разны — клубнигу, землянигу, чернигу — в дело привожу: у нас со всех трех сторон леса богатые — в случае какой ситуации, год-то я на своих запасах проживу! Я и картошку, и моркошку, и помидоры, и огурцы, и капусту на огороде сажу — дел полно! За могилами чуть не каждодневно ухаживаю — тут и деды-прадеды, и мама, и сестра, и брат — так жизнь и проходит постепенно.
— Весь ремонт в дому — тоже одна?
— Ну а как же! Наши самарские дачники довезли один раз до Кузоватова — там краску купила; патом ходила до Красной Балтии, оттуда ездила тоже в Кузоватово — обоев достала. Теперь вот все высохнет, схожу за водой на речку, занавески постираю, повешу. Да ты погляди, сколь за два дня травы опять перед домом наросло — убирать не успеваю!
— Зачем — красиво же!
— Нет, я люблю, чтобы красота чистая была, чтобы «маникюр» у двора был! Слушай-ка, я тебя прошу очень: напиши, что забора у кладбища до сех пор после пожара так и нет. Вот доски-то, на которых мы сидим, — это и есть несбывшийся забор. В октябре пожарного года привез эти дощатые щиты Калязин Юрий Владимирыч, в администрации работал — вот, Марья Лексевна, сторожи,храни. Потом власть сменилась: вместо него стала Бурячок Ирина Михална: Гришка на Микишку, Микишка на Гришку… Скоро уж три года будет моей охране — так и забыли, что хотели доброе дело сделать.
— Никогда жалко не было, что ни детей, ни внуков, ни правнуков?
— Это ты про стакан воды намекашь? Это ведь вопрос спорный: ай, дадут, ай — нет.
Пока сама обхожусь. Я привыкла к самостоятельности. Если уж пойму, что обслуживать сама себя больше не смогу, уйду в дом престарелых. Хотя тоже… К коллективу привыкать, по распорядку общему жить…Мама-то перед смертью десять лет слепая была — разве кто где станет, случись что, ухаживать за мной, как я за ней? Вот иногда голову-то и ломаю про свое будущее… Племянница сейчас зовет к себе, а как? Там их без меня пять человек!
По хорошему-то, конечно, каждый человек ради детей живет: вырастить их, выучить, поженить, внуков дождаться. А у меня такого смысла нет — день прошел, и слава Богу. Я уж в самостоятельности на всю жизнь. Если человек на кого-то надеется, на чью-то помощь, он изленится вдребезги! Я не надеюсь, потому и живу нормально, трудово.
Посидели мы еще немного с Марьей Алексеевной на этих «кладбищенских» досках, поговорили о зиме предстоящей — верно, останется на «зимовку» человека три в Чекалине. Вдове фронтовика дали квартиру в Кузоватове, она туда вместе с сынком 60 годов уедет, «ухажером», как ехидно отозвалась о нем Марья, то бишь в опекуны над матерью уладившимся, еще двое к родным собираются — только и останется с телевизором разговоры разговаривать.
С каким-то странным чувством печали уезжала я из выморочного села. Это в позапрошлом веке Лопахин вырубал вишневый сад для своих младокапиталистических целей, сейчас же на заброшенные сады, реки, поля, леса приходят не новые хозяева, а просто — чужаки-потребители. Никто из них не знает ни истории Лесного Чекалина, ни его былей-небылей, поэтому никто и не собирается хоть чуть обустроить село. Хотя бы для себя. Отдохнули, загорели, набросали банок-бутылок и уехали до следующего лета. Неужели Ульяновская земля по сравнению с Самарской стоит на порядок дешевле? Почему же тогда ульяновцы моментом не пользуются?