Константин Райкин рассказал, за что он любит Пугачёву и Ди Каприо. На его моноспектакле, где он много рассказывает о личном и дорогом сердцу, зрители и смеются, и плачут. Они выходят из зала, испытав весь диапазон чувств, и с острым желанием перечитать какие-то подзабытые, но очень близкие строки.

27 мая фестиваль семейного кино «От всей души» открыл народный артист РФ Константин Райкин. В наш город он привез свой спектакль-встречу «Самое любимое», на котором читал стихи любимых поэтов, делился рассказами о своем творческом пути и воспоминаниями об отце. Нашел он полчаса и для общения с ульяновскими журналистами.

– В дневниках Корнея Чуковского о вас есть замечательная фраза: в гостях у меня был гений Костя Райкин. В связи с чем это было сказано и согласны ли вы с тем, что вы гений?

– Конечно, согласен. Это же как ценный подарок, как от этого можно отказываться? Тем более что это сказал такой грандиозный человек, как Корней Иванович, который никогда не ошибается. Ну, это я шучу, конечно. На самом деле, мне, с моим самоедским характером, это ничем не грозит. Я, наоборот, очень страдаю оттого, что очень трезво к себе отношусь и склонен преуменьшать свои возможности. Поэтому таким, как я, наверное, даже полезно читать о себе такое. С Корнеем Ивановичем я был знаком с детства, я отдыхал в Переделкино, а у него там была дача. И я часто встречался с Чуковским. Он вообще постоянно организовывал вокруг себя детей – на всяческих кострах «здравствуй, лето», «прощай, лето». А потом я с ним повстречался, когда мне было 17 или 18 лет, я уже учился в театральном институте, и тогда я показал ему пантомимы. В связи с этим он так и проникся ко мне. А у меня самого связана с этим мистическая история. Эти пантомимы я показывал ему прямо на даче, он просил еще и еще, но через какое-то время я сказал, что дальше мне нужна музыка, вот в следующий раз приеду и все покажу под музыку. А через несколько дней я сломал ногу. Позвонил ему: «Корней Иванович, я не смогу к вам приехать». Он ответил: «Вы когда вылечитесь, обязательно приезжайте, потому что вы мне обещали. Я старик, а у стариков есть одно противное свойство – они умирают, и вы остаетесь со своими невыполненными обещаниями на всю жизнь». Сказал, и через несколько дней он умер. Вот так.

– По каналу «Культура» не так давно прошла передача с вашим участием, где вы читаете стихи. В вашем моноспектакле «Самое любимое» вы так же проникновенны?

– Там тоже очень много стихов, но мне кажется, на артиста лучше смотреть вживую, а не на экране, потому что экран есть экран: он «экранирует» энергию. Он иногда создает ложное ощущение, что ты этого артиста знаешь, потому что ты его видел по телевизору. Да и я сам, будучи уже взрослым артистом, тоже обманывался – например, с Аллой Борисовной Пугачевой. Я тоже думал, что знаю ее, что мне понятна эта певица, потому что постоянно вижу ее по телевизору. Но однажды я попал в театр эстрады на ее концерт с Раймондом Паулсом. Я был потрясен! Она меня просто размазала по стенке, и я, взрослый и достаточно известный артист, как какая-то оголтелая поклонница, побежал к ней за кулисы. Я не знал, что ей сказать, как мне выразить свое потрясение! Невозможно понять энергию артиста, понять степень его дарования, пока ты вживую его не увидел. Так и большинство населения страны моего отца знало по телевыступлениям. Но это нельзя даже сравнить. Это все равно что рассматривать альбом с засушенными листьями и думать, что ты побывал в лесу. Поэтому и меня, простите за такие высокие сравнения, лучше смотреть не по телевизору, а вживую.

– Сейчас юмор формируется на уровне «Comedy Club» и «Уральских пельменей». Как вы считаете, нормальный юмор исчезает из нашей жизни?

– Нет, почему же. Более того, и в «Comedy Club», и в «Уральских пельменях» есть очень много талантливого и по-настоящему смешного. Я считаю, что жизнь всегда дает нам повод для удовлетворения чувства юмора. Даже в самые мрачные времена. Возьмите, например, произведения Шекспира, он не зря всегда вводит какой-нибудь комический элемент в самые мрачные свои трагедии. Что же касается меня, то, может быть, это покажется странным, но к сатире я отношусь с не очень большим увлечением. Наше время такое конфронтационное и озлобленное, что мне кажется, просто рассмеяться – это лучше, чем рассмеяться против кого-то. А обостренный сатирический смех меня сейчас мало привлекает, добрый, неагрессивный мне больше по душе. Мы часто слышим, что человечество может погибнуть от какого-то астероида. Да если так дела дальше пойдут, мы никакого астероида не дождемся, он прилетит на пустую землю. Люди так друг друга возмущают, раздражают, и такая ненависть бушует, что надо что-то с этим делать. Поэтому я и говорю, что нужен более добрый юмор.

– Вы окончили школу с физико-математическим уклоном. Был ли соблазн, когда вы играли или ставили спектакли как режиссер, проверять алгеброй гармонию?

-Да нет, у меня это всегда распределялось по разным «ящикам». Слава богу, я довольно рано понял, что я никакой не ученый, а гуманитарий. Но гуманитарий с головой. Я не люблю этих безголовых артистов, которые кичатся тем, что они плохо учились и могут быть только артистами. Это не артист – а лицедейская обезьянка, которая ни на что не годится. Я вообще не люблю глупых артистов, которым нельзя ни одну мысль объяснить. Хотя я люблю в нашем актерском, театральном деле точность и ясность. Это очень немодные сейчас параметры. Наше авангардное театральное искусство, наоборот, обожает непонятность, неясность, мутность и туман. Ну, ничего, думаю, это вещи приходящие и уходящие.

– Вы выдвинули свою кандидатуру в состав Общественной палаты нового созыва, с чем связано это решение?

– Мне бы хотелось иметь возможность отстаивать свои убеждения. К примеру, я считаю, что не стоит придавать особого значения понятию «Год культуры». Культура – понятие вечное, строящееся столетиями. Нельзя же объявить «Год честности» или «Год порядочности». Это личные понятия. Мне кажется, вместо этого надо на культуру давать больше денег, потому что это душа нации. А 0,7 процента от бюджета страны – это очень тревожно, это означает непростительную беспечность со стороны наших руководителей. Ведь никакая экономика, никакая тяжелая промышленность не спасут бескультурную страну. Поэтому я вижу определенный смысл в общественной работе. Кроме того, я руковожу бюджетной государственной организацией – театром, и никак не могу сказать: «Не хочу иметь дела с начальством». Я обязан иметь с ним дело и налаживать взаимоотношения. Поэтому мне приходится думать о возможностях быстро встретиться с каким-то большим начальником. Но главное – я со многим из того, что вижу вокруг, не согласен. Поэтому хочу попытаться что-то изменить.

– А как вы относитесь к идее запретить мат на сцене?

– Это пустая затея, средневековье. Главная функция искусства – отражать жизнь. Поэтому надо бороться с матом в жизни, а не бить зеркала. Понятно, что есть средства массовой информации, где это не нужно, но во всем мире существуют средства это деликатно ограничить – предупреждать, не пускать детей. Но взять и запретить… А как про войну делать спектакль, про солдат, про деревню, да и про город, где определенные слои на мате разговаривают? Это язык народа, а искусство не должно лакировать жизнь.

– В вашем моноспектакле, который вы привезли в Ульяновск, на сцену выходит лирический герой, или вы рассказываете о настолько любимом, что эта грань между героем спектакля и Константином Райкиным стирается?

– Я иногда называю эту программу «Своим голосом». Потому что это тот случай, когда я никого не играю, более того, не выполняю роль режиссера и не выполняю волю режиссера. Этот спектакль никто не ставил, кроме меня, и работаю от себя. Я говорю о себе – это же тоже самое любимое, и нечего этого скрывать. Это такой спектакль моей жизни, он развивается вместе со мной. По сути, я играю его уже лет 40. При этом он неузнаваемо меняется. Лет в 20 я начал делать двухчасовую программу, на которой зрители два часа вываливались из кресел от смеха. Мне это нравилось, это было чистой воды актерское клоунство – какие-то этюды, зарисовки, наблюдения. Потом я начал читать стихи, потом побольше, потом полчаса из тех двух я начал читать очень сложные стихи – Мандельштама, Пушкина, Заболоцкого. Потом удельный вес стихов увеличивался. И это всегда бывало лучшим местом таких спектаклей. Потому что люди полтора часа смеялись, а потом вдруг влетали в совсем другое поле.

– А ваша роль короля Лира – это воплощение давнего желания взяться за Шекспира?

– На самом деле, мы с режиссером Юрием Бутусовым начали репетировать «Ревизора», а потом это стало «Королем Лиром». Я играю эту роль уже шесть лет и делаю это с большим увлечением. Даже получил за это много всякой «фигни» типа «Золотых масок». Сладкая такая «фигня», но она – для мелкого самолюбия. Потому что ко всем этим регалиям надо относиться иронично. Это такие сладкие игры, но перед искусством все равны. Ну что это такое – лучший артист года, кто будет всерьез к этому относиться? Глупо же думать, что кто получит Оскар – тот самый лучший. Ди Каприо же гениально играет в фильме «Волк с Уолл-стрит». Давно я не видел такой актерской работы, и какая мне разница, что эту статуэтку получил кто-то другой? Поэтому я так считаю – среди мастеров соревнований быть не должно, соревнования – это удел подмастерьев. Когда ты входишь в «офицерский состав», а я при всем своем самоедстве не откажусь от того, что я уже в офицерском составе, там уже нет соревнований. Я понимаю, что у каждого своя мера мастерства, и есть какой-то квадратный сантиметрик, где я умею делать свое дело лучше, чем кто бы то ни было.

– Вы приехали открывать фестиваль «От всей души», а как вы думаете, одноименная передача, которую вела Валентина Леонтьева, была бы сейчас уместна?

– Думаю, да. Знаете, я когда ехал на фестиваль, еще подумал, что сейчас многие стесняются говорить про душу. Такое жесткое время, люди стесняются эмоций. Но маятник уже сильно качнулся в эту сторону. Я езжу со своей программой по разным городам и, бывает, приезжаю в самые захолустные, но, надо сказать, имею там большой успех. Потому что люди скучают по настоящей русской речи, по душе и по сердцу. Поэтому это очень своевременный фестиваль. И название хорошее. Люди постесняются и перестанут, а душа – вечная.