Почему инноваторам не нужна слава и чем они отличаются от ученых.

Отец и сын Шумилины из Ульяновска изобрели многофазный расходомер «DIP» — установку, с помощью которой можно точно и быстро определять процентное соотношение нефти, пластовых вод и газа на нефтедобывающих скважинах. Вообще, этих изобретателей вполне можно назвать инновационными стахановцами: сейчас у них уже зарегистрировано два и заявлено четыре патента в России, получен международный патент и принята заявка на американский патент.

Владимир — старший Шумилин, он 14 лет проработал в нефтяной промышленности и не понаслышке знает об основных проблемах этой отрасли. Сергей — финансовый аналитик, специалист по инвестициям. Поэтому их тандем сложился очень удачно: один досконально понимает техническую основу и может точно определить, какая разработка станет настоящей инновацией, а другой хорошо видит потребности рынка и знает, как привлекать инвестиции под изобретения.
Реклама

У Шумилиных нет ни производственного цеха, ни офиса в бизнес-центре. Их рабочее место — любое помещение, где можно удобно расположиться с ноутбуком.

— Сейчас в нашей речи постоянно мелькают слова: «инноватор», «разработчик», «изобретатель», «стартапер». Это разные сущности или просто несколько названий одного и того же понятия?

— Велик и могуч русский язык, — улыбается Владимир. — Если по-русски ответить на это — будет грубая фраза… В общем, нафиг никому не нужны все эти разделения.

— А ученый и инноватор — это тоже суть неразделимые явления?

— Не совсем: ученый в традиционном смысле не может быть инноватором, — категорично заявляет Шумилин-старший.

— Образ ученого, к которому мы привыкли, загнан в рамки. Он работает под конкретный проект и финансирование получает только под него. То есть чем дольше работает, тем дольше получает. Выходит, человек изначально не ориентирован на результат, ему интересен процесс; более того, ученому даже выгодно затягивать сроки, тормозить развитие. К тому же, при существующей системе института науки, самореализация ученого сводится к защите диссертаций. И никто его не спрашивает: «Нужны ли твои приборы?», «Зарабатываешь ли ты на них?» Пример — Ульяновский государственный технический университет: по нашим оценкам, у них 5 000 зарегистрированных патентов, из которых внедрены только два. Остальные — придатки к чьим-то кандидатским работам. Мы не отрицаем, что там работают очень умные люди, которые прочитали сотни книг, провели тысячи экспериментов, но у них нет конечной цели продать свой продукт. Их разработки никак не связаны с рыночной потребностью.

— А инноваторы преимущественно сами выкручиваются и должны добывать деньги на свои разработки?

— По сути, они этим занимаются, да. Но очень плохо, что их мало поддерживает государство, ведь мы уже очень отстали от всего мира — в компьютерных технологиях на десятки лет. России необходимо удовлетворить насущные потребности, улучшить элементарные условия жизни, развить инфраструктуру. И вот когда прикладная наука не сможет что-то решить по этим задачам, давайте в этих условиях активнее финансировать фундаментальную. Люди типа Перельмана итак запишут, опубликуют свои научные открытия, и от миллиона своего откажутся — отдадут его на благо общества. Но это одержимые наукой, они всегда были и будут. А просто так удовлетворять собственное любопытство ученого за счет государства бессмысленно. Когда станем богатыми, как США, когда появятся благотворительные фонды, спонсирующие научные исследования, тогда станем страной философов. А пока мы не можем себе такого позволить.

— А какая из областей современной прикладной науки самая перспективная?

— Для того, чтобы появлялись достойные и полезные изобретения, нужно современное дорогостоящее оборудование. У нас такого либо совсем нет, либо очень мало и недоступно для пользования. Если ты художник, все твои масляные краски высохли — тебе нечем рисовать. В науке так же. Если бы у нас не было начального капитала, мы не смогли бы закупить компьютеры и создать свой прибор. Это потом уже мы начали развивать его дальше и регистрировать новые патенты, а сначала мы так же носились со своей идеей и формулой, искали инвесторов. Поэтому-то все и уходят в IT-технологии, пока это самая популярная сфера — писать какие-то программы можно не выходя из дома, не арендуя лабораторию, цех, не нанимая сотрудников. Большинство резидентов того же «Сколково» — айтишники.

— У вас разработка сложнее, чем просто компьютерная программа. Расскажите, в чем ее суть? И что действительно новое вы сделали?

— Когда вы кран открываете, слышите, как вода шумит? Чем сильнее открываете, тем сильнее шумит — это турбулентное движение жидкости. Давно известно, что, слушая такой шум, можно вычислить, сколько воды пробежало. Ставишь стакан, открываешь воду, включаешь секундометр и замеряешь. С нефтью приходится чуть сложнее — ее добывают не чистой, а с примесью газа и грунтовых вод. Но в акустике можно записать звук и с помощью быстрого преобразования Фурье и ряда других вычислений перевести частоты и амплитуды из аудиозаписи в данные, которые будут показывать объем газа, нефти и воды. Все эти способы давно были известны. Но никто не знает, как получить амплитуды и частоты и как их выбирать — это наша фишка и наш секрет. Он и лег в основу нашего прибора.

— И долго вы искали под эту разработку инвестора?

— В России инвестиции — странный предмет: они вроде есть, а вроде их и нет, — включается в разговор Сергей Шумилин, знаток в этой области. — У нас как-то по умолчанию любой стратап воспринимается как айтишное предприятие. И инновационных проектов мало, если анализировать их с рыночной точки зрения, становится еще меньше. Никто не может гарантировать коммерческий успех. Венчурное финансирование как работает? Восемь из десяти профинансированных проектов прогорят, а остальные два с головой покроют предыдущие. В России же этого не понимают — все хотят, чтобы все десять проектов были как те два. Пока мы искали инвестора, часто сталкивались с вопросами: «А подтвердили ли вы свою технологию? Продали?» В итоге нам предложили абсолютно невыгодные условия, и мы отказались. Но к тому времени один из предполагаемых инвесторов свел нас с аналитиками из Канады, которые тут же предложили продавать наш прибор в Канаде, США и Мексике в 5–6 раз дороже, чем мы собирались в России. Так, первая же продажа расходомера покрыла все наши расходы на разработку.

— Изобретение бессмысленно, если оно не нашло инвестора и применения в жизни?

— Да, конечно. Но многие инноваторы в России страдают одним недугом — они изобретают для себя, — с сожалением говорит Владимир.

— А вы называете себя инноваторами, например, когда общаетесь со школьными друзьями?

— Друзьям мы такого не говорим, — смеется Владимир. — Не поймут они, а объяснять долго. «На завод не ходишь — значит, ничем не занимаешься», — вот позиция большинства людей. На Сережу смотрят — думают, что чудак какой-то: сидит с ноутбуком, звонит куда-то… Мол, как он деньги зарабатывает — непонятно. А о том, что мы здесь в режиме online видим показания датчиков на нефтяных месторождениях в Сибири, США и Канаде — не расскажешь. Музыканты же не рассказывают, где там си-бемоль в произведении. Почему мы должны пояснять, как зарабатываем на жизнь?

— Вы хотели бы войти в историю как великие изоретатели?

— Мы и так туда вошли, ведь выходят публикации о нашем изобретении, нас приглашают на всевозможные форумы. Но самое важное — нам предлагают сотрудничество, наш прибор покупают. Подробная научная публикация предполагает раскрытие коммерческой тайны, а слава ценою в несколько миллиардов долларов нам не нужна.

Сабина Хайдарова