Татьяна АЛЬФОНСКАЯ
Как нас находит любовь? Как мы находим любовь? Как мы находим друг друга? Что держит нас друг возле друга и что разлучает? Бывает, человек всю жизнь не может ответить на эти вопросы. А задавать их все равно хочется.
Актерам, режиссерам, пожалуй, повезло. Они могут говорить, кричать, шептать о любви со сцены – в разных эпохах и жанрах. И вдвойне любопытнее узнать их реальные истории. За этим я и отправилась в театр-студию Enfant terrible, к его основателю и художественному руководителю Дмитрию Аксенову и актрисе этого театра Татьяне Леоновой.
«молния» ПОМОГЛА
Они встретились в Пензенском театре кукол в 1992 году. Однажды на репетиции…
Татьяна: …заходит в зал странный человек, лохматый, в синем рабочем халате, и в руках – бутафорский торт. Смущаясь, слегка заикаясь, обращается к режиссеру: так ли все сделал – торт должен был превратиться в букетик цветов. Знала, что это скульптор, бутафор, ну, в общем, такой «подвальный» человек: сидел где-то в мастерских в подвальном помещении и делал кукол. Настоящая встреча произошла год спустя. Однажды Дима вышел из подвала и заявил режиссеру: «Я тоже хочу поехать в Питер на фестиваль «Кук-арт», возьмите меня монтировщиком». Я была не занята в фестивальном спектакле, но навязалась: еду за свой счет, ни копейки на меня не потратите, только возьмите. В этой поездке мы и познакомились.
Дмитрий: Около года работал в театре-студии «Бум» в Пензенской области. Уход был достаточно травматичен, и я решил, что больше не буду работать ни в каком театре. Продолжу заниматься живописью. Но свои вещи реализовывать в Москве было трудно, это делалось через перекупщиков, и почему-то было противно. Нужно было искать хлеб насущный. А в Пензе работали однокурсники. Пошел туда. После молодежной студии государственный театр оказался другим миром, я действительно смущался в общении с артистами, они мне казались какими-то особыми людьми. А тут поехали в Питер, сели в поезд, я с дедушкиным чемоданом, конечно, в чемодане звенело… Так что сошлись с актерами на общей теме. Вошел в творческое ядро театра.
Т.: Я его тогда первый раз в приличной одежде увидела…
Д.: И в дедушкином чешском плаще. Часть фестивальных площадок была в Питере, часть – в Царском Селе. И мы ездили туда-сюда на автобусе. Как-то оказалось, что к нам подсела иностранная делегация и мест не хватает. А там можно было раздвинуть сиденье и сесть третьим.
Т.: И тут мне предлагают: «Тань, третьей будешь?».
Д.: На нашем же сиденье механизм оказался сломан. Говорю ей без всякогоумысла: «Ну, садись на колени ко мне». Она и села.
Т.: Но не знала, как дышать! И надо же о чем-то разговаривать. Никакой темы не могу подобрать. Смотрела всю дорогу в окно – быстрей бы доехать. Но почувствовала, что мне приятно сидеть на коленях у этого человека. Хотя… Дело в том, что оба были людьми семейными, у обоих маленькие сыновья. Поездка нас все-таки сблизила. Когда вернулись, пришли в театр, увидели друг друга, Дима как закричит радостно: «Привет!». И… поднимает меня на руки. Все на нас уставились в изумлении. Он медленно меня опускает. И понимаю, что будто молния сверкнула.
Д.: Именно молния! Поставил ее аккуратно, и тут сцепились наши «собачки» на зипперах, то есть на застежках-молниях… И на глазах театральной публики, охочей до таких эпизодов, никак не можем отцепиться… Год-полтора у нас были обычные дружеские отношения. Мы же воспитывались в Советском Союзе, поэтому увлекались поэзией, книгами, о них говорили. Не о щах или планшетах… Могли поссориться из-за стихов Бродского! Собирались у меня в мастерской, я притащил из дома катушечный магнитофон, слушали Гребенщикова, Высоцкого. Приходила не только театральная публика, терлась и околотеатральная шпана. И Татьяна всегда приходила. Потихоньку завязался роман. Накануне своего 33-летия мне показалось, что это какая-то значимая дата
и что-то произойдет в моей жизни. И стало понятно, что врать уже больше невозможно, что жить и растить детей в обстановке чудовищной лжи нельзя. Я ушел. Таня вернулась от друзей из Саратова…
Т.: …мы пошли курить к мусоропроводу в подъезде. Дима и говорит: «Выходи за меня замуж». – «Я подумаю». Покурила, подумала: «Я согласна». Знаете, мы писали друг другу письма. Дима уезжал в Самару, картины возил в салон. Утром приезжал, садился на вокзале и писал письмо. Вечером возвращался обратно, а через пару дней приходило письмо. Он необыкновенно талантливый, умный, интересный – таким я его увидела. А когда стали жить вместе, всегда поражалась: Дима умеет предсказывать события – и они обязательно случаются.
ТЕАТР ПЛЮС МАРГАРИТА
Т.: Я человек более приземленный, порой нервничаю, что Дима больше времени уделяет театру, а не дому. Он не делит дом -театр, это для него единое целое. Хотя когда я занята в спектакле, тоже не помню о времени. Ревность к театру просыпается, когда я не играю: что же они так подозрительно долго репетируют? Уже десять вечера, ужинать пора.
Д.: Ведь мы уже имели семьи. И это в нашей ситуации накладывает отпечаток, отзеркаливает. Когда происходит роман, повседневная жизнь скрыта. А внутри семьи – жизнь другая. Время все проверяет и расставляет на свои места. Смотришь на людей, которые долго живут вместе, и понимаешь: вот это главное, а вот это второстепенное. Порой ревность, с одной стороны, кажется мне необоснованной, с другой, умом понимаю – тут я промахнулся с вниманием к ней. И вдруг в какой-то момент чувствую: я даже не мыслю, что Таня – отдельный человек. Это как я сам. Отношусь к ней как к себе (я же не буду перед собой каждый день приседать), а ей это кажется невниманием. У меня сложилось убеждение, что в глобальном смысле наши взгляды на жизнь, мировоззрение нераздельны. Но все-таки надо иногда останавливаться и подразумевать, что там личность, отдельный человек. Это не ты.
Т.: Димин сын Борис жил с нами. Они с моим Андреем ровесники. Притирались долго друг к другу. Придешь домой – войнушка, шум, драка. У нас ходила шутка по этому поводу: твои дети бьют моих детей, а наши стоят и смеются. Сейчас Борис учится в театральной академии в Петербурге на художника-постановщика. Андрей – флейтист (в этом году им исполнится по 25 лет). Наша 12-летняя дочь Маргарита собирается стать актрисой. С четырех лет писала сценарии, сказки, рисовала афиши, билеты, делала костюмы из полиэтилена. Она мыслит себя частью театра и даже «распределяет» роли. Пьесы, которые мы берем в работу, тоже читает, думает над ними.
Д.: Что такое счастье? Вопрос коварный. Потому что счастье – это не сундук, который ты однажды заимел, а потом ты в него только складываешь и складываешь. Счастье – мгновенное ощущение. И это мгновение может длиться вечно, а потом понимаешь – какое короткое оно было… Бывает, мы скандалим, орем – это естественно. Если такого не возникает, стоит задуматься: или это шизофрения, или люди абсолютно равнодушны друг к другу. У меня есть тихое подозрение, что хозяин в доме у нас все-таки – любовь. А любовь – прежде всего готовность отдавать себя полностью, без всякого расчета, что тебе это вернется или как-то отобъется. Неважно, есть взаимность или нет. Если ты только об этом задумаешься – что дадут взамен или в ответ, это уже торговля, а не любовь. Из-за этого все и рушится. Об этом мы говорим и в своих спектаклях. Ведь нет больше ничего на этом свете, кроме любви. Все остальное существует автоматически…
Они вместе больше 20 лет. Хорошо зацепились.