Минувшей ночью свое 70-летие встретил ульяновский архитектор Александр Варюхин. День рождения Александра Ивановича приходится на 29 февраля, поэтому в невисокосный год отмечает он его 12 секунд — «в 12 ночи между первым и последним ударом часов». Мы же в преддверии даты проговорили с юбиляром гораздо дольше — о работе в Заволжском районе при создании авиакомплекса, о занявшем 23 года строительстве Спасо-Вознесенского собора, о зданиях-памятниках как живых организмах и об отсутствии в Ульяновске настоящих городских пространств. 

— Александр Иванович, ваш юбилейный год совпал с 50-летием основания «Авиастара», а вы начинали работать в Ульяновске на УАПК. Что именно проектировали для авиазавода и каково это было — работать практически на пустом месте, с чистого листа?

— Боюсь, что сейчас мы даже не можем понять того объема работы, капиталовложений, движения людей. УАПК же должен был стать крупнейшим авиазаводом Европы, это огромное объединение. Наше проектное управление занималось в основном обеспечением документации. Мы сами мало что проектировали. Новый город проектировал ЦНИИЭП жилища как генподрядчик, а сам завод — Гипроавиапром. Это ведь был последний город СССР. А главное нововведение — что город и завод строились одновременно. Раньше как было: строители приезжают, в вагончиках живут и строят завод, а город потом как-нибудь. Тут все было одновременно — это, конечно, сильный ход. Но когда проектный институт работает с площадью в сотни гектаров, ему некогда возиться с полутора гектарами.

У нас был небольшой отдел, назывался «отдел генплана». Пять архитекторов, два техника-архитектора и главный архитектор авиакомплекса Дмитрий Фролович Гарькаев. Одна из первых работ — мы делали проект благоустройства четвертого микрорайона за Волгой. Это между улицами Врача Михайлова и Оренбургской. Мы все там жили, там не было ничего, стройка только закончилась. Руководство УАПК решило сделать показательное благоустройство. И сейчас, когда я вижу то, что от нее осталось, за эту работу не стыдно.

— Если говорить в целом об Ульяновске, самая известная ваша работа — это Спасо-Вознесенский собор. Его начинали строить еще в 1990-е, когда и нормативов для таких зданий не было. На чем основывались и удалось ли, учитывая, что стройка вставала, воплотить весь проект?

— В 1993-м году Алла Григорьевна Багдасарова (главный редактор газеты «Симбирский курьер», — прим. ред.), царствие ей небесное, познакомила меня с отцом Алексеем Скалой (протоиерей Русской православной церкви, настоятель Всехсвятского храма в Ульяновске, благочинный храмов Ульяновска, скончался в 2012-м году, — прим.ред.). И он вдруг говорит: «Я хочу собор строить. Возьметесь за проект?» Я отвечаю, что мне нужно с женой посоветоваться, все-таки мы — два архитектора в одной семье. Пришел домой, жене (архитектор Ляйля Махмутовна Варюхина, — прим. ред.) рассказываю об этом. Она в то время работала в «Спецпроектреставрации», у нее был опыт хотя бы реставрации храмовых зданий. Она спрашивает: «Ну, ты как?» Я говорю: «Знаешь, страшновато». Она отвечает: «А мне — нет». И этим вопрос был решен.

Вы правильно сказали, что не было никаких норм. На любой тип зданий у нас есть СНИП — строительные нормы и правила — или свод правил. А по храмам и храмовым комплексам не было ничего. Сейчас есть такой свод правил о строительстве, проектировании православных храмов и их комплексов. А тогда — какими нормами пользоваться? Мы часто применяли нормы для общественных зданий, все же это общественное здание. Если говорить об исторической части — у нас в задании было написано, что в качестве прототипа нужно принять Спасо-Венесенский собор Симбирска. Это накладывало очень большие ограничения. Здесь Леша Сытин (ульяновский краевед, коллекционер, фотограф, работал в «Спецпроектреставрации», Краеведческом музее, скончался в 2011-м году, — прим. ред.) собрал все изображения этого собора, до которых мог дотянуться, не выезжая в Москву или в Питер, и написал прекрасную историческую справку. Но собор-то был маленький, а тут на две тысячи с лишним человек. И просто взять старый проект и как бы надуть его — так не получится, архитектура искажается полностью. К тому же мы не знали церковной «технологии»: кто куда пошел, когда открываются царские врата, где дьяковские двери, где можно стоять молящимися, а где нельзя. Отец Алексей к нам ходил как на работу и очень много рассказывал, до тонкостей. Это очень помогало. Потом использовали такие издания, как «Закон Божий» — там один томик посвящен устройству храма. У нас этот томик уже распадается на листочки, такой зачитанный. И «Настольная книга приходского священника», еще дореволюционное издание.

А главный, конечно, двигатель всего был отец Алексей Скала. Он жил этим до самой своей кончины. И помощники разные были. Отец Алексей в «Курьере» публиковал объявления о приеме пожертвований и каждую неделю публиковал отчет, кто сколько пожертвовал. Большой бизнес как-то на это косо смотрел, а от горожан очень много пожертвований было.

Было много трудностей, но это работа крайне интересная на целых 23 года. Я должен отметить, что главным архитектором собора была все-таки Ляйля Махмутовна, я — ее соавтор. И потом вместе весь комплекс мы проектировали.

Фото — Татьяна Захарычева.

Строить начали в 1995-м или 1996-м году. Отец Алексей тогда стал депутатом Городской думы, там познакомился с очень многими людьми. Одно из городских предприятий выполнило все свайное поле и свайный ростверк — это огромная работа. А дальше начались известные события: денег нет, потом дефолт, и вот в центре города стоял гигантский котлован, а в нем — свайное поле. Так десять лет. Но однажды отец Алексей мне звонит, говорит, приходи. «Сегодня к нам сюда приедет Гуцериев». Я спрашиваю, кто это такой, зачем приедет. Объяснил, что это «Руснефть», концерн огромный, Морозов приведет его на стройку. Но стройки-то нет, там — только свайное поле. Гуцериев приехал не в тот же день, а, по-моему, через день. За это время мы успели выжечь бурьян, чтобы хотя бы видно было очертания фундамента. Он приехал, посмотрел, о чем-то они поговорили, и уходя, он сказал, что сумму какую-то даст. Но месяц нет, два — нет новостей. И вдруг отец Алексей звонит: «Деньги пришли, надо строителей срочно искать».

Почему удалось практически точно реализовать проект? Это коллективная ответственность. Во-первых, отец Алексей: у него были свои хотелки, он с какими-то нашими решениями был не согласен, но он всегда с нами советовался. И, естественно, он бы из любого прораба выжал бы доскональное исполнение этого проекта. Нашелся прораб, Александр Алексеевич Волков. Я при каждом удобном случае называю его имя. Без него вряд ли бы что-то получилось, он не изменил ни одного миллиметра. Хотя у него были поползновения разные, но все его советы не касались архитектуры, они касались технологии. Мы с ним договорились: если есть какое-то предложение, какой-то вопрос — садимся и обсуждаем. Скажем, у нас в проекте была заложена обшивка апсид, верхних таких полусфер. Реально оказалось, что с теми плотниками, которые были, это практически невозможно. Но два часа разговоров с плотниками наверху, на ветру — и решение нашли, конструкцию изменили. Мы тоже не тянули одеяло на себя, всегда были готовы к сотрудничеству. Это и помогло реализовать проект практически в том виде, в котором он был задуман.

— Еще один вопрос о соборе: несколько лет назад поменяли цвет его стен с голубого на желтый. Советовались ли по этому поводу с вами и как вы оцениваете такой «редизайн»?

— По этому поводу есть два таких хороших выражения. Одно философское, мною вычитано: выйдя из рук создателей, каждая вещь обретает относительную самостоятельность. Второе, народное: своя рука — владыка. Почему захотели перекрасить в желтый? Я не понял.

Не нравится синий цвет кровли — перекройте его цветом сурика или медянки — зеленый такой цвет. Это были характерные цвета для той архитектуры, нарышкинского барокко в провинциальном варианте. Мы долго изучали его, книжки перерыли, по соседним городам ездили, где стоят храмы этого периода. Синий цвет стен как появился? Отец Алексей, в бытность свою клириком Ленинградской епархии, служил в Николоморском соборе. Он в стиле западноевропейского барокко выстроен, сине-бирюзового цвета. Ему очень нравился этот цвет. Мы между собой поговорили: белый декор на синем фоне — это будет хорошо, декор подчеркнет архитектуру, пропорции. Мы же не в Италии живем, у нас небо серое, и даже при сером небе бело-голубой собор играл. Когда его перекрасили, в архитектурном смысле было потеряно очень многое. Из Засвияжья сейчас собор выглядит как какое-то белесое пятно, желтый и белый сливаются.

— А что еще из своих работ для Ульяновска вы бы выделили как особо значимое — и для себя, и для городской среды?

— Много всего было. За Волгой — пара торговых центров, часовня на Покровском кладбище, часовня в Железнодорожном районе на Кольцевой, церковь в Ундорах, но это целиком Ляйли работа, я на нее только издалека смотрел. Еще сквер Возрождения духовности, перед собором. Губернатору стрельнуло: парковку здесь делать не будем, надо сделать сквер Возрождения духовности. Но само понятие духовность — очень многозначное, а как ее, эту духовность, возрождать — никто не знает. Пришла в голову идея, что надо сделать трассировку дорожек, прогулочный парк и установить там камни с изображениями утраченных храмов симбирских, наиболее значимых. Доски с их изображениями сделал скульптор Клюев. Я потом посмотрел на то, что сделали — думаю, что решение было верное.

Еще Всехсвятская церковь деревянная, частные жилые дома — не только в Ульяновске, но и в Чувашской республике, в Татарстане. Вообще много зданий церковных было.

— Это после собора?

— В процессе. Делали проект реконструкции церкви в Ишеевке, но его почему-то не реализовали. А церковь была уникальная: построена в стиле западноевропейского барокко. У нас больше нет таких зданий.

— Давайте еще раз вернемся в 1990-е. Тогда вы два или три года проработали в региональном управлении по охране памятников. Как раз было время, когда памятники выявляли и ставили на охрану, начинали приводить в порядок, но денег на них особо не было. И сейчас тоже средств не хватает. А вы снова работаете с памятниками — в качестве эксперта. На ваш взгляд, когда эта работа была эффективнее?

— В те годы была программа по выявлению памятников по области. Это одна бригада, Леша Сытин, Миша Рябушкин. У Миши машина была, они ездили очень много по районам, а Ляйля им составляла как бы путеводители: куда ехать и зачем. Аржанцев (Почетный гражданин Ульяновска, первый директор «Спецпроектреставрации», руководитель областного управления охраны памятников, преподаватель УлГУ, скончался в 2007-м году, — прим. ред.) еще участвовал в этом деле, еще кто-то. Но Сытин все время ругался, считал, что половину из этих зданий нельзя ставить на учет. Он все аргументировал это очень хорошо: домушка в три окна — почему он стоит на учете как памятник? Допустим, он — объект исторической застройки, это понятно. Но там еще ведь люди живут, а люди в памятниках жить не смогут.

Сейчас эта работа более упорядочена. 73-й Закон об объектах культурного наследия, при всем его несовершенстве, ввел систему Как памятники выявлять, как их ставить на учет, как проводить государственную историко-культурную экспертизу, как выводить объекты из госреестра — все это написано. Есть хорошая инструкция по проведению государственной историко-культурной экспертизы, есть свод правил на проекты реставрации и приспособления для современного использования. Это вообще толковый документ.

Другой вопрос, что часто проектная документация есть, но когда ее реализовывать будут — одному Богу известно. И есть такие объекты, которые мы можем потерять достаточно скоро. Допустим, то же здание филармонии.

— И «Художественный» тоже уже сколько стоит.

— Да. Знаете, еще какая вещь. Продолжительность жизни здания определяется продолжительностью его использования. Если его не используют, даже если не будет вандалов, бомжей, воров, оно само начинает разрушаться. Здание — как живой организм.

— Александр Иванович, в прежние годы вы входили в градосовет. Участвуете ли в нем сейчас?

— Знаете, чехарда была большая с этим градосоветом: то их было два, областной и городской, то один, то им руководит главный архитектор города, то губернатор — вообще не поймешь. Но уже лет 20 назад стала работа градосовета размываться. Лет семь назад мы перестали ходить на градосоветы, потому что непонятно, чем занимаются. И архитекторов там — человек 4-5, остальные — чиновники. Раньше это действительно был профессиональный совет, невзирая на хорошие личные отношения друг с другом, в спорах до стульев доходили. Решение градосовета, хотя оно и рекомендательное, нельзя было проигнорировать.

Сейчас мы входим в научно-экспертный совет при управлении по культурному наследию. Он бывает нечасто, вопросы там обсуждаются серьезные. А тут — не знаю. Раньше, при Мельниковой, были в комиссии по благоустройству. Но вот этот новый вход в парк Победы — сколько было мнений, вплоть до категорического неприятия этого варианта. Но именно его и протащили. Но кто? Это же не проектировщик, не Штемпель, я к нему хорошо отношусь. Но если втихаря протаскивают вариант, против которого все, тогда зачем там штаны просиживать? Это для чиновников, они же в счет рабочего времени сидят, а мы свое тратим.

— Вы как раз сказали про парк Победы, хотелось бы в целом про благоустройство. В свое время вы делали мастер-план для пешеходной улицы Федерации. Сейчас ее сделали — наполовину пешеходную. Как она вам и вообще — в последние два-три года у нас по программе формирования комфортной среды много что меняется в городе.

— У нас по комфортной среде много говорится, но это не значит, что меняется. Что касается улицы Федерации, наша компания входила в этот проект в качестве резидента Ленгипрогора. Это очень уважаемый институт, с многолетней историей, он всегда делал генпланы для Ульяновска. Тогда мы собирали весь исходняк, что могли, фотографировали, обмеряли, планы находили, топосъемку, а потом Юрий Александрович Перелыгин (бывший гендиректор, сейчас главный инженер ООО «Ленгипрогор», — прим. ред.) постоянно сюда приезжал. Также на самой ранней стадии с ним стал приезжать Константин Викторович Сторожев (председатель экспертного совета по апарт–отелям и сервисным апартаментам Российской Гильдии управляющих девелоперов, — прим. ред.), которого позиционировали как бизнес-консультанта. Он прошел по всей улице, поговорил почти со всеми собственниками зданий. Им предлагали войти в этот проект, большинство согласились.

Сейчас сделали от фасада до фасада — и все. Сузили проезжую часть, нарисовали велодорожку. Но чтобы по улице проехать, надо выехать на эту дорожку. Поставь там гаишника, они штрафы мешками таскать будут оттуда. Широчайший тротуар — это для летних кафе. Но Ленгипрогор предлагал реконструкцию кварталов. Если идти от Карла Маркса, то это два квартала: слева до улицы Марата и справа до улицы Гончарова. Предлагалась реконструкция их, внесение новых функций. Идея была в том, чтобы сделать общественное городское пространство, по преимуществу пешеходное. Были решения и по устройству парковок, чтобы машины не стояли на улице. Тогда можно было бы пройти от той же улицы Марата и до Гончарова не вдоль дороги, а по пешеходным пространствам внутри этих кварталов. Это была гигантская работа, она вроде сулила дать городу большие выгоды и в рекреационном смысле, и в собственно архитектурном, и в бизнес-смысле тоже. Но почему на взлете эту идею сбили, я не знаю.

Что касается вообще городских пространств, то у нас их нет. Была потуга сделать городским пространством Театральную площадь. Что получили? Непонятное что-то. Площадь красных фонарей, как ее многие называют. Они сейчас, правда, уже не красные, а розовато-сосисочные какие-то. Убрали парковку, машину поставить перед спектаклем некуда. А я наблюдаю, сколько там людей: ходит там полтора человека.

— И она же до сих пор не запущена, фонтаны летом не работают.

— А это и должно было произойти. За этим проектированием мы следили. Там не учли, что здесь стояло историческое здание, что археологию надо делать, взяли топосъемку каких-то 50-х годов, не учли сети. Но зато насажали много красных клёнов. Правда, как они теперь там снег убирают, я не знаю. Знаете, один из моих учителей один раз сказал: «Ты вдумайся в значение слова «благоустройство». Это устройство благ для людей». Театральная площадь, на мой взгляд, благом не стала.

Была возможность сделать общественным пространством территорию бывшего Кадетского корпуса. Там же огромная территория. Но как только землю передали в город, ее моментально попилили на какие-то маленькие участки. Явно с целью застроить просто многоэтажками, жилыми домами, еще чем-то. Так сказать «уродов», которые до последнего патрона отстаивают там идею общественного пространства, немного, но они есть. Мастерская Олега Владимирова много над этой темой работала, мы долго обсуждали их решения. Идеи прекрасные, в этом квартале был бы такой якорь — и для ульяновцев, и для гостей наших. Это территория, богатая исторически, это городской посад, это сам Кадетский корпус, танковое училища — тут романы писать можно. Но на каком-то совете молодые проектировщики предложили: давайте, мы сейчас в здании офисы разместим и в наем сдавать их будем. Я спрашиваю: «А вы знаете, что это объект культурного наследия?» Они не знают. А у каждого объекта есть предмет охраны, здесь предметом охраны является и историческая планировка — здание нельзя пилить на офисы.

Но сама идея, я так понял, в администрации нашла живой отклик. Это печально. В Казани, где мы учились, огромное количество именно общественных пространств, которые, в бытность нашу студентами, были либо застроены кособокими домишками, либо это были какие-то заплеванные скверики. Сейчас ходишь, смотришь — как здорово. У них уже последние лет 25-30 существует департамент городского дизайна, в котором работает больше 30 человек. Вот это ресурс.

— Следили ли вы за тем, что происходило с новым Генпланом Ульяновска?

— С Генпланом в свое время была тоже некрасивая история с тем же Ленгипрогором. Они выполнили проект корректировки, город им не заплатил. Сказали, что неправильно сделали. Сейчас я не слежу тщательно, но думаю, что Ульяновск вряд ли отличается от большинства российских городов, где Генплан — это уже это бумажка, а не документ советский, когда попробуйте только отклониться от него. Может быть, еще градостроители не научились работать в условиях частной собственности на землю…

— Вы говорили про департамент городского дизайна в Казани, а в Ульяновске уже много лет нет главного архитектора. И даже кандидатов не находится. Как вы считаете, этот специалист нужен нашему городу?

— Я уже не уверен, что в той административно-политической культурной схеме Ульяновска, которая есть сейчас, нужен главный архитектор. Должность такая когда появилась? В 1943 году, когда было стало понятно, что война выиграна. У нас, в Ульяновске, тогда население увеличилось раза в два. В Самаре, куда правительство эвакуировали — в три раза. Я уж не говорю о западных областях, которые были просто разрушены. Главный архитектор тогда — он был действительно главный архитектор, не было никаких согласований, экспертиз. Делался проект, главный архитектор ставил штамп «согласовано» со своей подписью и датой. И этого было достаточно, чтобы начинать работу. Власть у человека была гигантская, но и ответственность тоже. И такие люди находились.

Много лет в Пензе был главным архитектором Роман Попрядухин. Пензенские архитекторы рассказывали, что он, когда пришел, пять лет ставил свою должность в городе. И после этого открывал дверь ногой в любой кабинет, мог обматерить любого начальника на любом совещании, на любом совете. Это была очень сильная личность. Но Пензе, видимо, нужен был главный архитектор. А в Ульяновске сейчас — не знаю. Если это чиновник, который ставит подписи — оказывается, и без него можно. Есть же начальник управления архитектуры и градостроительства. А главный архитектор — он-то кто? Художник по фасадам? Функции экспертизы у него нет. Он не может отклонить какой-то проект. Может, уже оно и не надо. Хотя всегда хочется, чтобы главный архитектор был и чтобы это был действительно человек, который отстаивает интересы города. Потому что профессия у него такая. Все знания человечества спрессованы в архитектуре.